Афоня. Старая гвардия. Дилогия (СИ) - Гуров Валерий Александрович

Да и сама-то ситуация — то ли абсурд, то ли трагифарс. Формально, если верить официальным бумагам, меня давно уже не существовало в природе. Я — призрак.

И рано или поздно мне всё равно придётся решать вопрос с документами. Хотя бы потому, что без них в этом новом времени ты никто. Тут, как ни крути, старая истина работала безотказно: без бумажки ты — какашка, а с бумажкой — человек. С бумажкой уже никому не надо доказывать, что ты не верблюд, даже если фамилия твоя — Гималайский.

Да-а-а. Призрак я на самом деле или нет, а дальше прятаться за собственным отсутствием не получится. Рано или поздно мне придётся снова стать человеком не только по факту, но и по бумагам.

А это значит — неизбежные разговоры, вопросы и чужие взгляды. И тут как с больным зубом — чем позже начнёшь, тем больше неприятных впечатлений.

Я вернулся к посылке и внимательно осмотрел её со всех сторон. Пакет был запечатан обычной клейкой лентой, но без пломб или каких-то хитрых защит.

Я действовал предельно аккуратно, не спеша. Медленно поддев край ленты, осторожно отклеил её. Отклеивал при этом так, чтобы потом без труда вернуть ленту на место и не оставить никаких следов вмешательства.

Лента, к счастью, поддалась довольно легко, и я заглянул внутрь с любопытством школьника.

— Так… ну и что у нас тут за добро такое, — прошептал я и запустил руку внутрь.

Содержимое оказалось скромным. Какие-то бумаги… ключ. Я первым делом взял ключ и повертел его в пальцах, разглядывая со всех сторон. Ключ от входной двери? Мысль эта неприятно кольнула.

Затем я вернулся к бумагам, скользнул по ним взглядом. Почти сразу приподнял брови, когда смысл прочитанного начал доходить до сознания.

Это был договор купли-продажи. Не какой-то абстрактный, а вполне конкретный — продавали в нём мою квартиру. Ту самую, за которую я когда-то стоял в очереди несколько лет. Ту, что стала для меня единственным по-настоящему своим, собственным углом после распада Советского Союза. Так сказать, последним островком стабильности в той лихой жизни, где метры стоили дорого, а вот жизнь — почти ничего.

С одной стороны, я отчётливо понимал, что квартира моя, я-то ведь жив… С другой — эти бумаги существовали, были оформлены, подписаны…

М-да, не было печали.

Я глубоко вдохнул, задержал дыхание на секунду и принял для себя простое, но единственно верное решение. Как минимум я обязан посмотреть, что там сейчас происходит. Уж тем более после той насмешки судьбы, которая подкинула мне Джонни с газелью и посылку, адресованную аккурат по моему старому адресу. Совпадения бывают, но я слишком долго жил, чтобы верить в них безоговорочно.

А может, это и не насмешка, а подсказка? Подарок даже?

Идти от парковки торгового центра до Филимоновской улицы было совсем недалеко. Дорогу, несмотря на совершенно новый ландшафт, я знал настолько хорошо, что мог бы пройти её с закрытыми глазами.

Я сразу выбрал обходной путь через небольшую рощицу, которая всё ещё росла на своём месте, будто цепляясь за прошлое так же упрямо, как и я сам. Пока что чутьё вело меня путями безлюдными, мне не хотелось лишний раз попадаться кому бы то ни было на глаза. Я отлично понимал, что в нынешнем виде привлекаю слишком много ненужного внимания.

И решать вопрос с новой одеждой нужно было как можно скорее. Вот переоденусь, приведу себя в более-менее приличный для этого времени вид — тогда и можно будет чувствовать себя на улице свободнее и спокойнее.

А сейчас, как бы ни было неприятно это признавать, я вполне мог снова оказаться в обезьяннике. Но на сегодня мне ментовки уже хватило с избытком.

Уже подходя к самой роще, я неожиданно заметил возле оживлённой дороги огромный рекламный плакат. Расположен плакат был с умом — аккурат рядом с трассой. Причем под таким углом, чтобы ни один водитель, проезжающий мимо, просто не мог бы не обратить на него внимание.

Я скользнул по нему взглядом, и вот тут меня, признаться, слегка… накрыло. Я не просто притормозил шаг. Не-а, я встал как вкопанный, уставившись на изображение. И, кажется, действительно на секунду забыл, как закрывать рот. Челюсть будто обвалилась вниз сама собой, а взгляд прилип к плакату.

В пальцах я непроизвольно сжал пакет. В груди появилась неприятная тяжесть…

Вот это, спрашивается, вообще что такое? Какого же… хрена?

На плакате, в форме, отдавая честь, стоял человек, в котором я с первого взгляда узнал до боли знакомые черты. Это был не кто иной, как внук моего сослуживца по временам Великой Отечественной — Козырева. По крайней мере, фотография была один в один адмирала…

Я не сразу понял, что именно означает этот плакат. Однако стоило всмотреться внимательнее, как в голове начала складываться картинка.

Когда первое, ошеломляющее впечатление схлынуло, я стал замечать детали и нюансы, которые поначалу ускользнули от взгляда. Форма, как выяснилось, была вовсе не военно-морская, хотя издалека и могла ввести в заблуждение. Приглядевшись к погонам, я понял, что передо мной полковник, а не морской офицер, и это уже меняло многое.

Да и имя на плакате было… другое. Звали этого человека не Артём, как внука моего сослуживца, а Козырев Виталий Артёмович. Судя по всему, человек на плакате был сыном того самого урода-адмирала, который тридцать лет назад предал Родину у меня на глазах.

Как только что выяснилось, у него были свои причины. Но всё же это было именно так.

Осознание это пришло не сразу, а медленно, тяжело, словно внутри меня провернули ржавый болт. Я не знал, был ли сам человек с плаката мерзавцем. Все-таки лично мы знакомы не были, и вешать ярлыки вслепую я никогда не любил. Но кое-что уже очевидно: этот человек шёл кандидатом в депутаты, если верить тому, что крупными буквами было выведено на плакате.

Весь этот исполинский щит был утыкан обещаниями, лозунгами и, как говорится, правильными словами. Сам формат этих речей был до боли знакомым. Ровно таким же нас кормили и в моё время — гладко, уверенно, с обязательным упоминанием долга, ответственности и заботы о простом народе. И всё бы ничего, если бы одно из этих обещаний не ударило меня особенно жёстко. Да так, что внутри будто что-то перекосило.

Крупно, почти торжественно, на плакате было написано:

«Буду служить народу так же, как я служил Родине».

Вот только это была вовсе не авторская мысль этого новоявленного народного избранника. Это была цитата Козырева Артёма — того самого адмирала-предателя. И он тридцать лет назад наглядно показал, как именно он «служил Родине».

Но, как выяснилось, на этом сюрпризы не заканчивались. Чуть ниже, уже мелким, но отчётливо читаемым шрифтом, значилось то, от чего у меня внутри всё окончательно похолодело. Козырев Артём — адмирал, предатель, человек, о котором я знал слишком много… Он оказался, ни много ни мало, Героем России.

Твою же мать… Как?

Я всё ещё стоял, уставившись на плакат, когда за спиной вдруг раздался знакомый голос.

— Афанасий Александрович?

Я не стал оборачиваться сразу. В этом не было нужды. Уже по интонации, по самой манере говорить и едва уловимой уверенности в голосе, я уже знал, кто стоит у меня за спиной. В отличие от чисел, я очень хорошо запоминал голоса.

— Афанасий Александрович, — повторила она чуть громче. — Вы ведь тот самый капитан второго ранга?

Я медленно выдохнул, давая себе лишнюю секунду, и только после этого повернулся. Корреспондентка стояла в нескольких шагах от меня. Девчушка выглядела спокойной и собранной.

— Вы знали этого человека? — спросила Анастасия, коротко кивнув в сторону плаката. — Или… знаете о нём больше, чем здесь написано?

Я посмотрел на неё внимательно, оценивая не только вопрос, но и саму ситуацию.

— Вам лучше уйти, — сказал я вполголоса.

— Поздно, — ответила она. — Я уже здесь.

Я не ответил сразу, позволив паузе повиснуть между нами.

— Вы ведь не просто так здесь оказались, — продолжила девчушка. — Такие плакаты редко цепляют прохожих настолько, чтобы они прямо вот так вот застывали перед ними. Все идут себе мимо, никто не вчитывается.