Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин
Теперь по поводу нарушений, три из которых допущены в Бутырской тюрьме, когда я еще не был осужденным. Исходя из приговора Замоскворецкого районного суда города Москвы, в срок отбывания наказания мне учли только срок пребывания в СИЗО, но никак не взыскания, полученные в первые два месяца содержания под стражей.
Взыскание, полученное мной в ИК-3, я оспаривал в прокуратуре по надзору, а теперь намерен оспорить в Генеральной прокуратуре, потому что считаю его незаконным.
А теперь опишу, почему, на мой взгляд, я не нуждаюсь в полном отбывании назначенного судом наказания.
Мне осталось менее шести месяцев до конца срока, у меня есть семья, трое детей, один из которых — инвалид первой группы, нуждающийся в постоянном уходе и внимании, есть место жительства по месту регистрации в Москве, я трудоустроен — сейчас работает несколько компаний, где я являюсь учредителем. После освобождения я буду полностью социален и полезен для общества.
И главный вопрос, который волнует меня больше всего: исправился я или нет?
Можно ли вообще исправить сорокалетнего мужчину, тем более находящегося в окружении коррумпированных сотрудников полиции, уголовно-исполнительной системы, вымогательства и угроз со стороны администрации исправительного учреждения и других осужденных, в месте, где тебя с твоей статьей 159 рассматривают как дойную корову? А если ты отказываешься платить, то система проявляет себя сполна: появляются взыскания, не выписываются, а то и просто исчезают поощрения, увольняют с работы — все делается для того, чтобы доказать, что с системой бороться бесполезно.
А для меня исправление — это правопослушное поведение и борьба с нарушением закона в рамках правового поля. Но каждый должен сам решить для себя, является ли он частью криминальной коррупционной системы или он на стороне закона и правды».
Суд ожидаемо вынес постановление об отказе Тополеву в условно-досрочном освобождении. Из девятнадцати человек, подавших ходатайства в марте, освободили только двоих. Статистика безрадостная, особенно для режимного восьмого отряда. Гришу успокаивало только то, что осталось сидеть ровно шесть месяцев, или двадцать пять понедельников, или сто восемьдесят три дня.
***
С третьего апреля Григорий с соотрядником Шиндяпиным начали ходить на заготовку. Работа была несложная, но ответственная. Нужно было за полчаса до приема пищи прийти в столовую, получить на раздаче огромные кастрюли с едой, чайники с напитком, посуду и столовые приборы, сервировать столы, закрепленные за восьмым отрядом. В будни на обед и ужин эту процедуру приходилось выполнять два раза: сперва для промочных, а затем — и для барачных.
Вова Алымов — предыдущий заготовщик — обнаглел в конец и требовал от мужиков за свою работу по десять сигарет в месяц, и когда не все сдавали, то грозился больше не ходить на работу, оставив всех с пустыми столами. На очередном собрании в ПВРке вопрос поставили ребром. В итоге к Грише поступила коллективная просьба взять заготовку под свой контроль. За неделю его работы порции заметно увеличились, появился чай на обед, добавка для работяг. Все были довольны и постоянно благодарили.
Восьмого апреля перед отбоем в образцово-показательном отряде неожиданно для многих всех вдруг собрали в ПВРке — большой комнате для просмотра телевизора и проведения культурно-массовых мероприятий. Недавно прибывшие в колонию отбывать наказание парни инициировали разбор полетов и вынесли на обсуждение три вопроса: воровство продуктов из холодильников и из баулов по ночам; чрезмерные поборы за статью 106 — уборка барака и территории; незаконные требования от завхоза отряда скидываться на ремонт помещения.
Пару дней новенькие консультировались с недовольными мужиками, информированными зэками и другими платежеспособными сидельцами. Выяснилось, что в других отрядах мужики скидываются в два раза меньше, а завхозы платят уборщикам в два раза больше. Постановили между собой, что всем теперь надо скидываться не по блоку хороших сигарет, а только по половине, и завхозу платить так: уборщикам — по пачке в день, фишкарям — по три пачки в неделю, два блока сигарет в месяц — заготовщикам в столовой, два блока — в баню за бытовую химию и моющие средства, пять блоков в месяц — мусорам на вахту. Итого получалось тридцать блоков сигарет с барака.
Завхоз восьмого отряда Давыдов, поначалу избегавший приходить на общее собрание, услышав, что его резко обрезают в доходах, примчался. Стал угрожать местью со стороны администрации колонии и требовать оставить все так, как было раньше; а если они поступят, как решили, то он закрутит режим, обяжет всех убираться по сто шестой — в общем, всячески цеплялся за свою привилегию собирать деньги и сигареты. Даже вызвал на помощь местного каратиста и своего вечного прихлебателя Мельникова из клуба. Когда же Паша Климов потребовал от завхоза отчитаться по тратам, выяснилось, что он может подтвердить только расход восьми блоков сигарет на уборщиков и фишку, а остальное якобы уходит на вахту, а это тридцать пять — сорок блоков. Естественно, ему не поверили. Он попросил дать ему месяц, чтобы успеть подготовиться. На том и порешили: никто не платит Давыдову, пока он не отчитается.
Гриша, конечно, поддержал справедливые требования новичков, чем нажил себе врагов в лице каптерочных активистов. Они до двух ночи обсуждали ситуацию, ругали Давыдова за то, что не смог отстоять их сигареты, излишки, продукты от баландера за эти сигареты, деньги на ставки у букмекера и телефон. Все ждали ответных шагов от завхоза и его команды.
Чтобы не доводить конфликт до открытого противостояния, Тополев и Переверзев, старшие из заговорщиков,
