Презумпция виновности. Часть 2. Свой среди чужих, чужой среди своих - Макс Ганин
Минут через пятнадцать после этого разговора Гриша вместе с Хазиевым пошли на вахту. По дороге отрядник еще раз объяснил диспозицию.
— Заходим к начальнику, я докладываю ситуацию: говорю, что ты погорячился, хочешь забрать заявление и попросишь прощения, а я со своей стороны ходатайствую, чтобы все это было без последствий, — четко и внятно произнес Илья Андреевич и внимательно посмотрел на Григория.
Тот утвердительно кивнул и улыбнулся в знак полного согласия.
На вахте утро понедельника — полная вакханалия и жуткое столпотворение. Суды по видеоконференции, сдача-приемка смены, распределение карантина, завод осужденных на длительное свидание… В коридоре было не протолкнуться от ждущих своей очереди зеков и бегающих по делам сотрудников администрации. Отрядник юркнул в кабинет Измайлова, где заседала вся верхушка колонии, и распорядился, чтобы Гриша ждал в коридоре. Его не было минут пятнадцать. За это время в комнату постоянно входили и выходили по срочным делам офицеры вахты. Хазиев вернулся и скомандовал «уходим», и они вышли на улицу.
— Там сейчас не до нас! — выдохнув с облегчением, произнес Хазиев. — Я все объяснил, как мы договаривались, что ты раскаиваешься и хочешь забрать заявление, что попросил у меня прощения, так что иди в отряд. Болтнев сказал, что инцидент считает исчерпанным и просит тебя больше никуда не писать и не жаловаться.
С этим Тополев и ушел. Драконья стая активистов была окончательно разочарована, Леша Герасимчук с Шиндяпиным — счастливы, остальные соотрядники разбились на сочувствующих и безразличных.
Но на этом история не окончилась. После обеда Измайлов вызвал Шандыбина, Лешу и Тополева к себе. С первых он взял объяснение о том, что они ничего не слышали ни о каких вымогательствах, а у Гриши Наилич решил попить кровь сполна за все те неудобства, которые он ему доставил во время своей отсидки. Во-первых, начальник оперчасти не позволил порвать заявление и объяснение, во-вторых, вспомнил все свои обиды. Григорий несколько раз предлагал ему еще раз закрыть вопрос так, как они договорились с Хазиевым, но начальник оперчасти был непреклонен и отправил Гришу в отряд, предложив прийти для продолжения разговора в девять вечера.
Перед отбоем спектакль продолжился. В присутствии еще одного опера Ильяс десять минут корил Гришу за все пережитые по его вине моменты. Не желая рвать заявление, он апеллировал тем, что тот может снова взбелениться и опять начать жаловаться. Что беспредела в зоне не было и не будет, поэтому того же хочет и от Тополева. Григорий предложил написать расписку о том, что больше не будет жаловаться. Измаилов оценил шутку и еще раз пожурил Тополева за отнятые у него годы жизни и седые волосы на голове, предложив продолжить разговор в среду.
Во вторник на вахту снова дернули Герасимчука: настойчиво интересовались планами его семейника — не хочет ли тот снова жаловаться, причиной последнего скандала и тем, с кем еще Тополев общается в отряде. После возвращения Герасимчука немедленно попросил зайти на беседу отрядник и поручил лично присматривать за Гришей.
— Раз вы вместе гуляете на улице и больше всех общаетесь, прошу вас: если вдруг у Тополева изменится настроение, и он захочет куда-нибудь писать, жаловаться или что-то в этом роде, сразу сообщите мне, чтобы мы вместе могли купировать эти проблемы и не доводить до новой беды, — взволнованно и уважительно попросил Алексея Хазиев.
В тот же день начальник колонии пришел с обходом в восьмой и сел рядом с Гришей на скамейку в ПВРке, заговорив с присутствующими в комнате по душам.
— Как вам питание в столовой?
— Гораздо лучше, чем было, Сергей Александрович! — уважительно ответил Шандыбин.
— Ну, а вообще? Как в целом жизнь в нашей колонии? Есть ли замечания, просьбы? — продолжил начальник.
Все молчали. Григорий с удовольствием наблюдал за происходящим со свойственной ему циничной улыбкой на лице.
— Ходите ли вы в баню? — спросил Болтнев присутствующих и посмотрел на Тополева. — А вы, Григорий Викторович, посещаете банный комплекс? И не берут ли с вас за это деньги? Не вымогают ли?
— Я посещаю, в отличие от остальных. Денег не просят, — подыгрывая Болтневу, ответил Григорий.
— Это ведь прекрасно, когда не вымогают, правда? — улыбаясь, шутил начальник колонии. — А почему вы все не ходите на работу? — спросил он, посмотрел на Гришу и уточнил: — Кроме тех, кому осталось мало сидеть? — И, не дожидаясь ответа, утвердительно сказал, что надо выходить трудиться на промку.
После этого отрядник с каждого безработного взял заявление о приеме на работу.
Вечером стало известно, что новым завхозом Болтнев назначил Алексея Ермакова. Всех прежних активистов — Ретунского, Арефьева и Мельникова — тем же приказом перевели в десятый к Матвею Жмурину, оставив в бараке только Давыдова, который перед всем отрядом торжественно поклялся стать паинькой и взял на себя ответственность по ночному дежурству в бараке. Скорее всего, эту троицу и оставили бы в восьмом, но последней каплей стал конфликт с избиением молоденького паренька Эмина Алиева. Ретунский и Арефьев сильно избили его, повредили лицо, и того без сознания отнесли в медсанчасть, где наложили не один десяток швов.
Денису Мусатову, которого еще несколько месяцев назад также сняли с должности завхоза восьмого и выдворили в тринадцатый, запретили посещать образцово-показательный отряд под угрозой ШИЗО. Когда разогнали всю шушеру, сразу стало тихо и спокойно. Мужики выдохнули. Из холодильников и баулов перестали пропадать продукты и вещи, нервозность и недовольство порядками ушли в прошлое, и отряд зажил спокойной и размеренной жизнью. Правда, троица активистов долго упиралась и не хотела переводиться, понимая, какая участь уготована им на черной стороне — как козлам и крысам. Они вели закулисные переговоры, ходили на вахту к знакомым операм, писали заявления о том, что боятся за свою жизнь в случае перевода и просят оставить их в восьмом отряде, но начальник колонии был непреклонен: все в десятый!
В десятом же Жмурин собрал ПВРку[147], предупредил всех о предстоящем переводе и строго-настрого указал: если кто-нибудь подаст новеньким руку или встанет на их сторону, то превратится в его личного врага. Об этом, естественно, стало известно всем. Больше всех испугался Ретунский, который прекрасно знал, что бывает за рукоприкладство на черной стороне. Арефьев, боксер и не шибко умный парень, был уверен в себе, а еще больше — в Хабаре, смотрящем за третьим бараком и его
