О личной жизни забыть - Евгений Иванович Таганов

— И ты согласилась? Просто так?

— Он пообещал, что меня с платного на бюджетное переведут. Если я буду время от времени давать о тебе отчеты. Вот сказала, а сама не знаю, зачем. Ты теперь точно не захочешь со мной знаться.

— Наоборот. — Копылов неожиданно развеселился. — Ты теперь будешь моим персональным стукачом. А ты уже что-то написала?

— Издеваешься?

— Слушай, а давай я вместо тебя эти отчеты писать буду. Тебе же не сказали их от руки писать? Так? Ну я на твоем компе наберу, а ты только подпишешь. Годится?

— Не догоняю твоего юмора.

— И не надо. Я просто такое напишу, чтобы они отстали от меня раз и навсегда.

Снова помолчали, каждый думая о своем.

— А где ты был сегодня днем? — ангельским тоном снова начала Юля.

— Господи! Я убью тебя! — Грозно воздев руки, он показал, как будет это делать.

Она, хихикая, закрылась руками:

— Кто-то говорил, что к чему-то снова готов?..

Как говорится, умеют же женщины иногда и приятные слова произносить!

Глава 13

Пытка проходила в подвале брошенного недостроенного здания. Давно ожидая и такого поворота событий, Терехин заранее был готов и к нему. После двух десятков ударов по самым болевым точкам и прижиганий сигаретами гениталий сломался и стал давать нужные показания. Это были сведения о тех, кто раньше времени спрыгнул с их карательного бронепоезда, кого было не жалко — предатели они предатели и есть. Зато трех человек, что оставались при нем до сегодняшнего дня, Виталий Борисович сумел на время обезопасить — вместо них называл других конкретных людей из спецслужб, которые за два последних года непонятным образом исчезли. Разумеется, при системном скрупулезном розыске эта липа в конце концов обнаружится, но все равно пройдет минимум пара недель — и его верная троица, обнаружив исчезновение шефа, обязательно сообразит, что к чему, и сумеет побеспокоиться о собственной выживаемости.

Сам как-либо выкручиваться он даже не пытался. Ни на какое законное судебное разбирательство или хотя бы на закрытый трибунал ему также рассчитывать не приходилось — уж слишком скользкая для всех тема эта их тайная организация «Верность присяге», никто не захочет, чтобы малейшее упоминание о ней куда-либо просочилось.

Сейчас, стараясь хоть как-то заблокировать физическую боль, что разрывала его тело, Терехин попытался вспомнить, как именно хоронят неопознанные трупы бомжей: упаковывают в мешок или просто бросают в яму. А может, эти парни веселья ради устроят ему расчлененку и развезут по разным свалкам. Ну что ж, такая смерть тоже не хуже любой другой. Зато какую пищу для домыслов даст его исчезновение всем тем, кто хоть немного в курсе дела!

Дознавателей было трое: шеф службы безопасности холдинга «Элис» Лавочкин, бывший участковый Грибаев и недавно взятый на работу бывший опер Смыга, тот, что походил на крысу. Сам Лавочкин был с Лубянки, поэтому относился к своим подручным с некоторым корпоративным высокомерием, всякий раз давая им понять, что знает про них гораздо больше, чем они сами о себе знают. Утром, посылая их брать Терехина, Лавочкин небрежно бросил:

— Возможно, сегодня вас ожидает посвящение в нашу масонскую ложу.

— Что он имел в виду? — спросил Смыга у Грибаева по дороге в адрес как у более старослужащего сотрудника «Элис».

— Я думаю, ликвидация, а то и расчлененка, — с деланым равнодушием объявил бывший участковый. — Проверка на вшивость.

— Ну и ты как?

— Так же, как и ты… — Грибаев даже не стал договаривать: и так было понятно, что рано или поздно на этой работе их постараются замазать большой кровью для лучшего послушания, ну и для лучшей зарплаты, разумеется.

Сейчас над Терехиным они старались изо всех сил в надежде, что пытками дело только и обойдется. Ведь ясно же, что пенсионер, инициатор пятнадцати убийств никуда жаловаться не побежит.

Диктофон записывал все признания их жертвы. Лавочкин, не доверяя железу, помечал то, что его интересовало, одному ему понятными значками в своей записной книжке. Пора было закругляться. Но дать команду «отставить» значило проявить излишнюю мягкость, пусть его сыщики еще полютуют, больше потом послушными будут.

— Чего еще он должен сказать? — первым притомился более молодой Смыга.

— Уже все сказал. — Шеф закрыл свою книжечку и спрятал в карман.

— Так чего мы его мутузим? — От собственного прозрения Грибаев даже опустил занесенную для удара ногу.

— Я думал, вам приятен сам процесс, — спокойно произнес Лавочкин.

Оба заплечных молодца вопросительно посмотрели друг на друга.

— А дальше с ним что? — Грибаев достал носовой платок и принялся вытирать с рук кровь.

Шеф только выразительно хмыкнул.

— Прямо здесь? — Смыга с сомнением осмотрел подвальное помещение. Нести труп сто метров до машины ему никак не хотелось.

— Только без отпечатков пальцев и стоматолога, — спокойно распорядился Лавочкин. Это означало, что у трупа не должно было остаться ни зубов, ни пальцев.

— Черт, я топорик в багажнике оставил! — Смыга, получив взглядом у шефа разрешение, потопал из подвала за инструментом.

Лавочкин сделал жест рукой в сторону пустой жестянки, валявшейся в углу. Грибаев наполнил ее дождевой водой, стоявшей в цементной ямине, и вылил на отключившегося в очередной раз Терехина. Тот чуть шевельнулся.

— Ну что, неуловимый мститель, хорошо тебе сейчас? — Лавочкин нагнулся к нему уже с чисто медицинским интересом.

— Хорошо. — Виталий Борисович с трудом разлепил разбитые губы.

— Старый пень, а туда же. Пятнадцать душ за шесть лет загубил и все еще не наелся, — почти умиротворенно укорил Лавочкин.

— Девятнадцать, — поправил Терехин.

— Ну до тех четверых мне дела нет. Меня моя пятнадцатка больше заботит. Вернее, уже тоже не заботит. Скажи, не страшно вот так сейчас умирать? В загаженной норе и чтобы никто никогда не узнал, как ты окочурился? Твои подельники точно так же умирать будут: вовсе не народными мстителями, а как гнойные наросты.

Терехин считал иначе.

— Хорошо… Хорошо так умирать… Я рад… Ненавижу… Вы все тоже предатели Родины.

В дверном проеме появился Смыга с туристическим топориком в руке.

— Вот же упертый. Кончайте его. — Лавочкин встал и направился на выход, но не ушел, остался наблюдать за «посвящением» своих подручных.

Те, собираясь с духом, глянули на шефа, потом уставились на еще живого старика. Смыга половчее перевернул топорик обушком вперед.

— На, прикройся. Кровью все запачкаешь. — Грибаев протянул напарнику большой фанерный лист, стоявший тут у стены.

— У меня родная жена не такая заботливая, как ты! — засмеялся Смыга, взял фанеру левой рукой как щит, а правой половчее перехватил топорик и шагнул вперед.

Терехин смотрел на