Игра - Ян Бэк
Стоило Бранду закрыть глаза, как стрелок снова завладел его сознанием. Голова была в порядке, выражение лица – почти умиротворенное, но внутри – мешанина из костей, крови, мяса и внутренностей.
– Что ты об этом думаешь?
Он вздрогнул. О чем она говорит?
– Э-э… Думаю, что это хорошо! – ответил он наудачу.
– Хорошо? Крис, у тебя температура?
– Мам, слушай, я дико устал.
– Ты меня не слушал, – возмутилась она.
– Извини. Я через два дня приеду домой, и мы поговорим, ладно?
Через несколько мгновений в квартире вновь воцарилась тишина. Он отложил телефон, лег на диван и уставился в темный потолок.
Мать не злилась, она просто волновалась. Бранд знал, что самым заветным ее желанием было видеть его полицейским в родном Гальштате, где на узких улочках он следил бы за тем, чтобы толпящиеся китайские туристы не наступали друг другу на ноги. Если бы он в придачу женился на местной барышне и нарожал бы матери внуков, мечта ее жизни исполнилась бы окончательно. Он же не представлял для себя службы обычным полицейским на Гальштатском озере, где один день не отличается от другого, неделя проходит за неделей, месяц за месяцем, проходит вся жизнь, в конце которой он упокоится в Гальштатской земле. Бранд был счастлив в Вене. Здесь были друзья, иногда случались временные увлечения, хотя пока и ничего серьезного. И что с того? Ему двадцать девять. Ни малейшего повода беспокоиться в этом возрасте.
Он встал, поискал пустой холст, но не нашел. Что ж, придется взять картину, которую он и так терпеть не мог, она из тех времен, когда он пытался писать пейзажи, чтобы произвести впечатление на эту Кики. Вид из Национального парка Донау-Ауэн. Зеленое на зеленом, гармония, надежда, покой. Отвратительно. Кики понравилось. Только он хотел подарить ей картину, как Кики его отшила. Еще одна причина, чтобы избавиться и от пейзажа.
Он взял валик и черную краску. Черная грунтовка как нельзя лучше подходила для закрашивания мотива, который следовало закрасить и в голове тоже. Быстрыми движениями он стал катать валиком по Дунайской пойме. Действовало хорошо.
3
Гамбург, 22 часа 55 минут
Мави Науэнштайн, школьница
Мави решилась. Она сделает это.
Она села на подоконник в своей комнате, подлезла под оконной перемычкой и спустила ноги вниз. Потом повернулась и ногами нащупала опору, держась одной рукой за подоконник. В другой она держала подарок. Правой ногой она нашла опору громоотвода.
Ловко ориентируясь в темноте, она ухватилась за металлическую проволоку и ступенька за ступенькой стала спускаться, пока не достигла козырька над входом. Там она опустилась на колени, нащупала водосточную трубу, от которой вертикально вниз тянулся дождевой сток. Мави бросила подарок в мягкую траву, обеими руками обхватила трубу, проскользила по ней два метра и спрыгнула. Почти бесшумно приземлилась на газон перед виллой Науэнштайн на Харвестехудер Вег и села на корточки.
Никто не мог ее видеть.
Видеокамеры ее засечь не могли, и действовала она тише любого взломщика. Раньше она так уже делала. Но не в это время суток.
Подарок был в полной сохранности. Мави подняла его с земли, юркнула в гущу кустов, растущих по бокам от подъездной дорожки, и снова стала ждать. Если отец ее сейчас застукает, наказание, может, и не будет таким уж строгим. Она всегда могла что-нибудь наболтать. Например, что у нее кое-что выпало из окна, и она быстренько, без лишнего шума, хотела поднять.
Она подумала. Нет, не пойдет.
Он ей строго-настрого запретил снова спускаться по фасаду. Хватало ничтожного повода, а иногда и вовсе никакого, чтобы отец схватился за трость. На прошлой неделе она напортачила на кухне, когда мыла посуду, – разбила одну из его любимых чашек. За это он ее поколотил. По его утверждению, для ее же пользы. Как часто случалось. Но если он застанет ее сейчас врасплох, то сделает по-настоящему больно. Наверное, так же больно, как в прошлом году после ее истерики со слезами, когда родители вдрызг разругались на пути из Италии. Тогда же прозвучало слово «развод». Мави была в таком отчаянии, что безостановочно плакала. На одной бензоколонке в Южном Тироле на ее рыдания обратил внимание полицейский патруль и потребовал от отца документы. Ни он, ни мать не проронили потом ни слова до самого Гамбурга. А когда приехали домой, она получила такую трепку, что три дня после этого не…
Не думай об этом.
Но она хотела, нет, она должна рискнуть. Сегодня она должна сделать то, что считает правильным. Неважно, что будет завтра.
В животе запорхали бабочки.
Она вспомнила Силаса, его милую улыбку, ямочку на подбородке, уверенную походку. Еще то, как две недели назад он пригласил ее к себе на день рождения. Просто так. Ее, которая ни разу не бывала на настоящей вечеринке.
Она нравилась ему.
С того момента она ощущала нечто, что затмевало все остальные чувства, перекрывало страх любых последствий. Да, она ему нравилась. Точно. И пусть ее посчитают глупой, она знала: эта вечеринка – настоящий шанс для нее.
Мави подслушала, как две ее одноклассницы обсуждают Силаса. Мол, живет он с матерью, в огромной квартире на Рюбенкамп, и вечерами частенько один. Отец их бросил, поэтому матери приходится зарабатывать на жизнь по ночам на Паули[3]. Мави оставалось надеяться, что женщина занималась не тем, о чем она подумала в первую очередь.
Силасу уже исполнилось восемнадцать, он был самым старшим в классе. Он один раз оставался на второй год и теперь учится с ней. Судя по рассказам, его жизнь была невероятно насыщенной, и сама мысль, что она придет к нему, что будет с ним, что он будет ее оберегать, была столь дерзкой, что Мави не решалась вдаваться в подробности.
Он был ей нужен.
Он поможет ей покончить с ее теперешней жизнью, в которой так мало радости и так много боли. Она представила себе, как будет рядом с ним. Даже о совместной жизни подумала, когда-нибудь в будущем. Он не причинит ей боли. Ни ей, ни их детям.
Подарок
