Обольстить Минотавра - Наталья Солнцева

– Вы говорили о странностях в поведении Олега.

– Ах да, простите. С ним стало совершенно невозможно разговаривать, – задумчиво произнесла Полина Дмитриевна. – Вроде слушает, а сам смотрит мимо и где-то витает. А потом брякнет что-нибудь этакое… просто диву даешься. Словно мысли прочитал. Или начнет такую ерунду нести, хоть уши затыкай.

– Ну, например? – придвинулась поближе Ева.

– Про лабиринт какой-то. Его спирали будто движутся по кругу жизни и смерти и хранят в себе переходы в иной мир. Вот идешь, идешь – все, как обычно, – и незаметно оказываешься в другом мире. А потом, если снова идти, идти, так же невзначай возвращаешься обратно. И еще: Олег что-то говорил про неразгаданный отпечаток руки Мастера, который имеет лабиринт, и… как он его называл? Танец судьбы! Вам приходилось слышать что-либо подобное от здравомыслящего человека?

– Нет. Но это еще ничего не значит, – серьезно сказала Ева. – А что ваш сын имел в виду?

– Вот и я пробовала задавать ему тот же вопрос, – вздохнула Хованина. – Он тогда долго, долго смотрел на меня, словно это с моим рассудком не все в порядке, и молчал. Пять, десять минут мог безмолвствовать, а заканчивалось это одной и той же фразой: «Надо идти только вперед».

– Надо идти только вперед? – переспросила Ева.

– Да, – кивнула Полина Дмитриевна. – Это он называл ключом от лабиринта. Понимаете? Ну как мать может спокойно слышать такой бред от родного сына?

Ева не нашла что возразить. Она успокаивающе погладила женщину по руке, улыбнулась.

– Фотографии свои почти все порвал и сжег, даже детские, – продолжала жаловаться Хованина. – Где это видано? Я не выдержала, расплакалась от обиды. Что, говорю, ты наделал? Это же память была. А он отвечает – зачем, мол? Память есть цепи, которые привязывают нас. К чему, спрашиваю, привязывают?

Полина Дмитриевна сморщилась, всхлипнула.

– Что же Олег ответил?

– «Сама подумай», – так и сказал. Дескать, жизнь каждого, и твоя тоже, – подобие лабиринта, в центре которого находится смерть. Разве ты не стремишься туда? Разве не хочешь постичь эту тайну? – Хованина залилась слезами. – «Какую тайну? – спрашиваю его. Ты молодой еще, жить и жить. Тебе о смерти рано думать!» – Она осеклась и подняла заплаканные глаза на Еву. – Выходит… не рано. В самый раз было Олегу о смерти подумать. Господи-и-и! – Полина Дмитриевна вдруг прижала руки к щекам. – Ой… как же я забыла-то? Перед тем как разбиться ему, состоялся у нас странный разговор. Сын говорил, что видел в подземелье Двуликую… ну, призрак такой. У диггеров встреча с ней считается плохим предзнаменованием. Олег тогда еще решил, что в ближайшее время спускаться в тоннели не станет. Дескать, Двуликая предупреждает его о смертельной опасности. Он и Люсе Уваровой об этом говорил.

– Какие отношения связывали Люсю и Олега? – спросила Ева. – Исключительно дружеские?

– Доверительные, – поразмыслив, ответила Хованина. – По большому счету, друзей у сына не было. Приятели, единомышленники, брат Эдик, знакомые, вот, пожалуй, и все. Люся ему нравилась, по-человечески, а как женщина… не знаю. Иногда Олег звонил ей, приглашал куда-нибудь, иногда она приходила к нам. Последний раз – около двух недель тому назад. Мы сидели в гостиной, пили чай. Люся принесла абрикосовый торт и книгу о подземных тоннелях Перу. Они говорили о предназначении этих гигантских коридоров; спорили, кто и каким способом мог их построить. А главное, зачем? Как же называлась книга? «Чинкана»? Кажется, да, «Чинкана». Если не ошибаюсь, так звучит на перуанском наречии слово «лабиринт». Поручиться не могу, от горя все в голове перепуталось. Кстати…

Полина Дмитриевна замолчала на полуслове. Ева застыла в напряженном ожидании. Интуитивно она почувствовала: из уст матери Олега прозвучит сейчас нечто важное.

– Тем вечером мы поздно засиделись, – заговорила Хованина. – Сын вызвал для Люси такси. Провожая, он вышел в прихожую, помог девушке одеться. Я тоже вышла, но по выражению лица поняла, что не вовремя. Поэтому простилась с Люсей и отправилась убирать со стола. У нас в прихожей висит большое зеркало. Проходя мимо с чашками и тарелками, я невольно бросила взгляд на Люсю и Олега. Он ей что-то дал, кажется, черную папку. – Женщина взволнованно заерзала. – У меня это совершенно вылетело из головы. Олег ей отдал свою папку. Это так на него не похоже… Хотя он мог возвращать Люсе какие-то бумаги. Знаете, почему я обратила внимание на папку? – оживилась Полина Дмитриевна. – Олег сказал: «Если ничего не случится, через месяц отдашь». Может быть, он предчувствовал беду? И еще: когда Люся уже стояла в дверях, он добавил: «Ни в коем случае не заглядывай туда. Богом заклинаю!»

Глава 20

Москва. Три месяца тому назад

Смерть Александры Гавриловны произошла тихо, естественно: больная уснула и не проснулась.

– Только святым Бог легкую кончину посылает, – вытирая слезы, изрекла Глаша. – Царствие вам небесное, хозяйка.

Владимир, молчаливый и бледный, с отрешенным лицом, стоял у гроба рядом с Феодорой.

Петр Данилович сам занимался похоронами супруги: хлопоты отвлекали его от выражения скорби, которой он не чувствовал. Ему было жаль жену, евшую себя поедом из-за драгоценного сынули. Но что он мог поделать? Сердце Саши, тяжело перенесшее смерть первого ребенка, так и не восстановилось. Приступы случались все чаще, и наконец болезнь взяла свое. Нельзя защитить человека от него самого.

Корнеев тоже горевал, потеряв ребенка, но дети не составляли всего смысла его жизни. Возможно, потому, что он – мужчина; возможно, потому, что ему приходилось вести бизнес, который требовал сил и внимания. Тогда как Саша отказалась от карьеры и сосредоточилась на домашнем очаге, на воспитании детей. Или по причине более хладнокровного принятия Петром Даниловичем жизненных ударов. Он был бойцом, привык отражать атаки, нападать, а при необходимости – уходить в глухую оборону.

Корнеев рано осознал: второй сын, на которого возлагалось столько надежд, не удался. То ли умом не вышел, то ли еще чем, трудно судить. Как отец – Петр Данилович смирился; как человек – не смог побороть легкой брезгливости и презрения к Владимиру. Его возмущало, когда жена, словно квочка, кудахтала над ненаглядным мальчиком, не замечая, что он давно превратился в никчемного, пустого прожигателя жизни. Те неуклюжие потуги, которые делал