Тёмные очки - Джон Диксон Карр
Но в этом есть и другая сторона. Хардинг, что бы о нем ни говорили, великолепный актер. Взять хотя бы маленькую сценку в Помпеях, о которой мне рассказывали. Один момент! Не важно, от кого я об этом услышал. Но если то, что я узнал, подслушивая за простыней в доме аптекаря, было правдой, задумайтесь на минуту, что означала эта помпейская сцена! Хардинг, преданный, невинный, героический, стоит перед вами и слушает, как вы рассказываете ему о Содбери-Кросс. Подумайте о том, как он ловко навел разговор на отравителей и пытался вас прощупать, пока вы не сказали ему: «Наверное, в те времена нетрудно было совершить массовое убийство и остаться безнаказанным». Вспомните о том, как он удивился, как торопливо стал прятать путеводитель, когда понял, что совершил оплошность, затронув запретную в вашей семье тему. Подумайте о…
Впрочем, нет нужды все это подчеркивать. Однако пусть эта сцена останется в вашей памяти как некий символ всего того, что было дальше. Она представляет собой отличную картину душевного облика мистера Хардинга. По тому законченному, продуманному до мельчайших деталей лицемерию во всем, что он говорил и делал во время этой сцены, по тому, как он подталкивал, подсказывал, отступал и утверждал себя, я считаю, что он достоин занять подобающее место (в этой группе моих злонамеренных знакомцев) рядом со святошей Вилли Палмером.
Однако отвлечемся от метафизики. Потом мы увидели фильм, и он разрушил всю схему. Ошибка была настолько грубой, что я в то время подумал, что Хардинг спасен: ему удалось выбраться без всякой посторонней помощи.
Вы все видели этот фильм. Однако некоторые из нас, когда мы его смотрели, не обратили внимания на одну деталь. Вот какую. Если мы примем рассказ Хардинга, если мы согласимся, что фильм снимал он, если мы признаем его алиби и не будем думать, что за этим скрываются какие-то подвохи, – если мы все это примем во внимание, то это означает: фильм представляет собой то, что видел Хардинг.
Вы улавливаете мою мысль? – спросил доктор Фелл очень серьезно. – В фильме было только то, что он видел, и ничего другого. В него входили только те моменты действия, происходившего в кабинете Маркуса Чесни, которые он мог видеть со своего места. Это было нечто вроде отчета одного очевидца. Мы, следовательно, могли видеть только то, что видел Хардинг. Однако послушаем других очевидцев, послушаем показания самого Хардинга и посмотрим, что же там происходило? Вернемся к самому началу представления Маркуса Чесни. Гротескная фигура в цилиндре вступает в комнату через стеклянные двери. Он медленно движется вперед, и Хардинг шепотом произносит: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка». Фигура оборачивается и смотрит на зрителей.
Но что мы видим в самом фильме? В тот момент, когда фигура только появляется на экране, ее голова уже поворачивается в нашу сторону для того, чтобы на нас посмотреть. Человек появляется. Голова поворачивается. Вот каким образом мы видим в первый раз доктора Немо. Нет никакого сомнения в том, что он обернулся для того, чтобы на нас посмотреть сразу же после того, как Хардинг произнес свои слова: «Ш-ш-ш! Человек-невидимка», – потому что это единственный раз, когда он посмотрел на зрителей. Но каким же образом, черт возьми, мог Хардинг произнести эти знаменательные слова и вообще какие бы то ни было слова? Ведь до этого момента мы не видели человека-невидимку, и он тоже его не видел!
Он вообще не видел стеклянных дверей, он сидел близко к левому краю и не мог их видеть. Мы не могли видеть, как человек вошел, не видели его, пока он не обернулся и не посмотрел на нас. Каким же образом (спросите себя об этом) мог Хардинг знать, как выглядит доктор Немо? Как он мог дать ему такое точное определение еще до того, как доктор Немо появился в поле его зрения?
Найти ответ на этот вопрос совсем несложно. Кто бы там ни стоял, держа в руках камеру, этот человек был сообщником устроителей представления; он заранее знал, как выглядит доктор Немо; ему была дана соответствующая реплика, которую он должен был произнести шепотом; он видел, как Чесни повернул голову, знал, что настало время, и проговорил свои слова на несколько секунд раньше: когда другие могли видеть доктора Немо, а он еще не мог. Поскольку впоследствии Хардинг клялся и божился, что произнес эти слова, было совершенно ясно, что он является сообщником – независимо от того, он или Эммет снимал фильм. Это и подтвердило мое первоначальное предположение, что снимал фильм Эммет, а Хардинг играл роль доктора Немо.
Во время предварительного просмотра, который состоялся сегодня днем, я уже готов был проговориться и объявить об этом. Я уже начал было произносить соответствующие звуки, как вдруг выскочил вперед майор Кроу со своим метким замечанием касательно того, что Маркус Чесни сам все организовал таким образом, чтобы его убийца мог сделать свое дело. Это совершенно справедливо, хотя Кроу имел в виду нечто другое. Но в эту самую минуту все мое построение рухнуло с треском.
Мы совершенно отчетливо видели доктора Немо на экране. И рост его был шесть футов.
Он был не только шести футов ростом, но и по походке в нем безошибочно можно было узнать Уилбера Эммета.
На меня это подействовало как мощный удар в солнечное сплетение, от которого я не мог опомниться в течение нескольких часов.
Позвольте порекомендовать вам смирение в качестве одной из добродетелей. Весьма освежающая добродетель. Я был так чертовски уверен, что я прав! Я не просто складывал из каменьев свою башню, я скреплял эти каменья раствором, чтобы они крепче держались. И только тогда, когда сегодня днем мы нашли в ящике стола мисс Уиллс картонный футляр от юпитера, я понял: снова, в надцатый раз, нас водили за нос, мы попались на очередной трюк неистощимого на выдумки Чесни. Это был финальный трюк, однако он делал замысел Хардинга трижды неуязвимым.
Конечно, один пункт заставил нас некоторое время
