Запах смерти - Эндрю Тэйлор

– Не могли бы вы оказать мне любезность, сэр?

– Будь на то моя воля, сэр, я сделал бы для вас все, что угодно, но долг чести…

– Видите ли, – перебил я капитана, – в данный момент мне не хотелось бы иметь при себе столь большую сумму наличных, учитывая царящий в городе беспредел. В наши дни человек не может доверять ни банку, ни торговцу, не может вложить деньги так, чтобы его не обманули, не нарушили обязательств и не сделали банкротом.

– Ваша правда, сэр, – нахмурился Винтур. – Банкиры – это худшие из преступников. Жадность делает их слепыми как к морали, так и к здравому смыслу. Что я неоднократно замечал.

– И исходя из элементарной логики вещей, сэр, для меня будет безопаснее и гораздо спокойнее вместо денег принять вашу расписку. Я знаю, что ваше слово надежнее векселя Банка Англии.

Я задержал дыхание, опасаясь, что до капитана дойдет вся абсурдность обсуждения надежного хранения несуществующих денег. Но нет, не дошло.

Вместо этого он продолжил потягивать вино и с видимым удовольствием развивать идею, что деньги, реальные или нет, надежнее держать у него, чем в Банке Англии.

– Не могу отказать другу в просьбе. – Капитан поставил пустой бокал, отяжелевшая голова упала на грудь, секунду спустя он зашевелился и приоткрыл глаза. – А кроме того, мой дорогой сэр, я скоро получу свою шкатулку с диковинками, и все наши беды останутся позади.

Глаза капитана закрылись. Дыхание стало тяжелым и равномерным. В камине догорело полено. Мириам и Джосайя, точно статуи из эбенового дерева, остались ждать в темноте.

Глава 22

На следующее утро я спал допоздна. Проснулся я оттого, что Джосайя отдернул полог кровати и поток холодного воздуха коснулся моего лица. В горле у меня пересохло, голова гудела от выпитой накануне мадеры.

Я с трудом принял сидячее положение.

Что-то явно изменилось. Сегодня все стало немного по-другому. Даже воздух в комнате был пронизан светом.

Джосайя стоял у окна спиной к кровати.

– Что там такое? На что ты смотришь? – спросил я.

– На снег, ваша честь. – Старик с широкой улыбкой повернулся ко мне. – Он выпал ночью. Всего один-два дюйма. Но все кругом белым-бело.

Я завтракал в одиночестве в малой гостиной. Утром, до ухода в контору, я редко видел представителей семьи Винтур. Однако, когда Джосайя ушел за моей шляпой и пальто, в холл спустилась миссис Арабелла в сопровождении Мириам. Женщины были одеты для прогулки.

– Насколько я понимаю, вы собираетесь на работу? – спросила миссис Арабелла, когда мы пожелали друг другу доброго утра.

Этой зимой она впервые надела меха, которые добавили блеска ее темным глазам и подчеркнули кремовый тон кожи.

– Да, мэм. Если только мне не выпадет честь сперва сопроводить вас туда, куда вы направляетесь.

Миссис Арабелла склонила голову:

– Возможно, вы будете так любезны и проводите меня до Литтл-Куин-стрит? Я там встречаюсь с подругой.

– С превеликим удовольствием.

Я предложил миссис Арабелле руку, и мы покинули дом. Мириам шла в пяти шагах за нами. Под холодным зимним солнцем мы направились в сторону Бродвея. На подоконниках и водостоках висели сосульки. Из труб лениво поднимались спирали дыма, оставлявшего грязные пятна на голубом небе. В этот утренний час движения по Уоррен-стрит почти не было, и снег лежал практически нетронутый.

Мы шли молча. Я остро ощущал близость миссис Арабеллы, тяжесть ее руки, цеплявшейся за меня всякий раз, как дорога становилась предательски скользкой. Прикосновения миссис Арабеллы доставляли мне несказанное удовольствие. В последний раз я видел так близко от себя женщину во время прощания с Августой.

Мы свернули на Бродвей. На улице было многолюдно, и под ногами уже противно хлюпала слякоть. Военнопленные, работавшие по двое и по трое, лопатами сгребали снег в кучи вдоль дороги.

– В Нью-Йорке всегда так, – заметила миссис Арабелла.

– Что именно, мадам?

– Снег. Сперва он прекрасный, а затем, когда на улице появляются люди, становится безобразным, доставляя множество неудобств. Люди все портят. Не так ли? – Миссис Арабелла подняла на меня глаза.

Я мельком увидел ее профиль в обрамлении мехов; щеки молодой женщины слегка порозовели от холода, и я удивился, как мог при первой встрече остаться равнодушным к ее чарам.

– Я ваша должница, сэр, – едва слышно проронила она.

Мне показалось, я ослышался.

– Прошу прощения, мэм?

– Мириам рассказала, что вы сделали для нее вчера вечером.

– Тут не о чем говорить, мэм. Это такая мелочь.

– Но не для меня, сэр. – Миссис Арабелла замялась. – Вы даже не представляете, как это важно.

– Прошу вас, давайте не будем. Мне это ничего не стоило. Пустячное дело.

– Мириам сказала, семьдесят гиней. Отнюдь не пустячное дело.

– Но я не нуждаюсь в деньгах, мэм. – Я почувствовал, что краснею. – По крайней мере, сейчас. Более того, я уверен, мне будет не хватать участия Мириам в ведении нашего домашнего хозяйства. Мои рубашки еще никогда не были такими белоснежными, а мои чулки так аккуратно заштопаны. Как видите, мои мотивы сугубо эгоистичные, а посему я заслуживаю вашего осуждения, а отнюдь не похвалы.

Миссис Арабелла звонко расхохоталась, повернула голову и улыбнулась мне, продемонстрировав ровный ряд белых зубов.

– Прекрасная речь, сэр. Вы ведете споры не хуже иезуита.

Мимо нас проехал кавалерийский офицер. Он бросил взгляд на миссис Арабеллу, затем – на меня. После чего дотронулся до своей шляпы и улыбнулся мне с оттенком добродушной зависти.

Поскольку миссис Арабелла по-прежнему смотрела на меня, то ничего не заметила, и выражение ее лица было серьезным.

– Нам сейчас нелегко, – тихо сказала она. – Капитан Винтур так долго отсутствовал и столько всего пережил, что ему трудно… приспособиться к той жизни, что требуют от него обстоятельства.

– В этом нет ничего удивительного, мэм.

– Но я прошу меня извинить, сэр. Я болтаю о своих заботах, которые навряд ли представляют для вас интерес. Боюсь, ваша доброта заслуживает большей благодарности.

Она отвернулась, и мы пошли дальше. Я не мог не испытывать к ней жалости… ну и к капитану Винтуру тоже. Когда богатство сводится к элементарной компетентности, тогда даже компетентность становится формой бедности.

Зима 1778/79 года выдалась лютой. В сущности, все военные зимы были исключительно долгими и холодными. В некоторых домах Нью-Йорка поговаривали, что Господь прогневался на них. В таком случае, заметил мистер Таунли, Господь прогневался и на повстанцев тоже, ибо они точно так же страдают от плохой погоды, нехватки еды и топлива, что еще больше ухудшает сложившуюся ситуацию. Однако за спиной повстанцев суша со всеми ее ресурсами, а у нас – только море.

И вот в самые суровые месяцы года мы с почти мистической надеждой ждали прибытия каравана судов из Корка. Они