Современный зарубежный детектив-17. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Ангер Лиза

Марни и в самом деле вырвало – часа в три, в мусорную корзину, – после чего она рухнула обратно в постель. Я спала не больше часа, и мне один за другим снились кошмарные сны. Эй Джей в своей кровавой ванне. Младенец, которого зажаривают на вертеле в каком-то замке. Дикие собаки, раздирающие младенца на куски. В четыре, не в силах дольше выносить храп Марни, я приняла душ.

В Матколенде все как будто было в порядке, даже странно: ни болей, ни кровотечений, и даже доплер, которым я решила воспользоваться, выдал хорошее сердцебиение. Волноваться было не о чем, но все равно меня ни на минуту не отпускала тошнота. А вместе с ней – отчетливое осознание того, что прошлой ночью я поступила очень плохо.

И это я еще молчу про паранойю. Ведь на этот раз я совершенно не позаботилась о скрытности. Еще хуже, чем в Бирмингеме. Что, если там были камеры видеонаблюдения? А как насчет волокон одежды? Рвоты в мусорном баке? Возможно, мои следы с его тела смоет дождь. Дождь – мой товарищ. Я уже высушила волосы и смотрела из окна гостиничного номера на пустые улицы внизу, а там по-прежнему лило.

Сначала Марни все больше помалкивала. Если не считать двух вопросов («Дать тебе мой кондиционер?» и «Кофе?»), на которые она оба раза отрицательно махнула головой, больше она толком не реагировала. На завтрак я спустилась одна, и, похоже, все ЖМОБЕТихи отныне со мной не разговаривают. Большеголовая Эдна бросила на меня взгляд, который я не смогла расшифровать: то ли он означал «Я возмущена тем, что ты не пошла на „Чикаго“», то ли – «За нашим столиком мест нет».

Как бы то ни было, я села за другой стол.

В конце концов Дорин-Тугой-Пучок все-таки подошла и заговорила со мной – уже на этапе фруктового салата. Как только она разинула рот, мне немедленно захотелось врезать ей по зубам.

– Рианнон, некоторые члены ЖМОБЕТ жалуются на то, как вы с подругой вчера себя вели. – Она быстро моргала, и, когда говорила, ее обвисший подбородок смешно потряхивался. – И раз вы так и не явились на «Чикаго», полагаю, будет правильно, если вы пропустите и остальные наши мероприятия.

– Ну кто бы сомневался, – сказала я, подхватывая ложкой кусочек дыни и перелистывая «Сандей Телеграф», оставленный тем, кто сидел за столиком до меня.

– Прости, что? – не поняла она.

– Ну ведь мы с Элейн с самого начала никому в вашей группе не нравились, правда?

На помощь Дорин примчалась Эдна.

– Рианнон, это неправда!

– Нет, правда. Элейн состоит в вашей группе только потому, что расхаживает в рубище и с пеплом на голове, пока вы все дружно изображаете раскаяние. А я ничего такого делать не желаю, и это вас выводит из себя.

– Но послушай, что ты такое говоришь! – едва не задохнулась Эдна.

– Да я же видела, как вы на нас коситесь, и слышала, как вы шепчетесь по углам про «дьявольского сына Элейн» и его «дьявольскую беременную подружку». Видимо, всепрощение работает, только когда тебе за шестьдесят.

– Ты несправедлива, – сказала Дорин. – Мы принимали вас с Элейн со всем радушием.

К нам стремительно приближалась Колясочница Мэри – тоже хотела присоединиться к разговору.

– Правильнее было бы сказать – терпели. Особенно вот вы и вы.

У некоторых людей ну просто такое лицо, правда? Лицо, по которому хочется вмазать. Возможно, в некотором смысле это даже не их вина, но в некотором другом смысле очень даже их.

– Убийство – грех, – подключилась Мэри. – Думаю, вам не место в этой группе. Ни тебе, ни Элейн. Этот человек – чудовище. Хватит с нас того, что его родители живут в нашем городе, – а тут еще и ты пробралась в наши ряды.

Дорин попыталась уладить конфликт, как и Черная Нэнси, которая пришла от шведского стола с тарелкой фруктов и йогуртом.

Эдна ее проигнорировала.

– Если ваша семья потворствует убийству, то, кто бы его ни совершил, позор лежит на вас всех!

– Бог сам убивал людей, – сказала я, и все три жмобетихи звучно ахнули. – Кучу народа перебил. Ветхий Завет весь вдоль и поперек – сплошные убийства. Бог убивал людей направо и налево, сверху донизу и наискосок. И это вас всех, я смотрю, не смущает.

– Какое святотатство! – взвыла Колясочница Мэри. – Непростительное святотатство!

– Ничего подобного, это факт. Смотрите, я тут в Библии подчеркнула кое-какие главы, – сказала я, копаясь у себя в сумке. – Содом и Гоморра – тысячи убитых… Израильтяне – пачками, первенцы египетские – и все это по велению БОГА.

Дорин перекрестилась. Подбородки Эдны затрепетали на ветру.

– Книга Царств, – продолжала я. – По велению Бога сорок два маленьких мальчика разодраны дикими медведицами, потому что они, видите ли, посмеялись над каким-то лысым парнем… Или вот у пророка Самуила в шестой главе, стихи девятнадцатый и двадцатый: Бог поразил каких-то мужей из Вефсамиса, потому что они посмотрели на ковчег. А жена Лота? И я уж молчу про Исход.

– Ты подчеркиваешь места, в которых говорится об убийствах? – проговорила Дорин.

– Ага. Мне это интересно. Иезекииль: «И наполню высоты ее убитыми ее. На холмах твоих и в долинах твоих, и во всех рытвинах твоих будут падать сраженные мечом. Сделаю тебя пустынею вечною, и в городах твоих не будут жить, и узнаете, что Я Господь». И у вас какие-то претензии к Крейгу, который прикончил пятерых извращенцев? – Я покачала головой. – Неисповедимы пути твои, Господи.

Марни окончательно проснулась только на полпути домой, в поезде, и, в то время как тошнота ее прошла, чувство вины вернулось.

– Просто поверить не могу, – повторяла она снова и снова. – Почему мы едем на поезде?

Вплоть до этого момента она просто выполняла необходимые действия, не задавая вопросов.

– Ах да, нас ведь выгнали из ЖМОБЕТ. Забыла тебе сказать.

– Но ведь мы заплатили за автобус.

Я взяла ее руку, раскрыла ладонь и вложила туда хрустящую двадцатифунтовую банкноту.

– Милостью Большеголовой Эдны. Я взяла тебе черный кофе и злаковый батончик у парня с тележкой.

Я подвинула к ней стоящий на столике стакан и батончик.

– И все из-за того, что мы не пошли на «Чикаго»?

Я порылась в сумке в поиске мятных леденцов или жвачки – хоть чего-нибудь: во рту было мерзко от гостиничного завтрака.

– Не только из-за «Чикаго», нет. Еще из-за нашего вчерашнего поведения в замке. Потому что мы матерились. Из-за того, что я сказала за завтраком. Что я сделала за завтраком. Хочешь леденец?

Она помотала головой.

– А что ты сделала за завтраком?

– Плеснула йогуртом в Белую Нэнси. Толкнула Колясочницу Мэри в пирамиду из джемов. Обозвала Эдну.

– Каким словом?

– Ну, плохим.

Она медленно выдохнула.

– Твою мать. Представляю, как рассердится Тим. Я же не смогу ему наврать. Он наверняка узнает, что мы не пошли на спектакль.

– Да как он узнает? Он ведь ни с кем из жмобетих не знаком, правильно?

– Если я начну врать, он сразу догадается. Ну вот что я ему скажу?

– Скажешь: «Хайль Милый, я дома. Вот твой радужный карандашик из Кардиффского замка. Вчера мы классно пообедали, посмотрели потрясающую постановку „Чикаго“ – тот парень, которого выгнали с „Х-Фактора“, все-таки поет сам – и замечательно выспались в отеле». Вот что ты скажешь.

– Я не могу все это сказать. Я забуду.

Я сунула леденцы обратно в сумку.

– То есть ты предпочитаешь рассказать ему про Пикапера Троя и чувака со стрижкой на полголовы, да?

– Я почти весь день не просыхала и не ведала, что творю. Понимаешь теперь, почему я так боялась отпустить тормоза? Я не умею вовремя остановиться.

– Птицы, рожденные в клетке, думают, что умение летать – это болезнь.

– Что?

– Это какая-то цитата, прочитала в интернете. Искала информацию про жертв мужей-абьюзеров, и «Гугл» мне ее подкинул.

– Мой муж не абьюзер!

– Марни, ведь ты вчера именно это и сделала. Полетела.