Савонарола - Евгений Викторович Старшов
«Что касается испытания огнем, я заявляю, что весьма сожалею о действиях фра Доменико, спровоцировавших все это, и я бы дорого дал, чтобы он не сделал этого. Я много горевал о том, что и друзья мои подговаривали его. Если я и согласился, то только для того, чтобы защитить мою честь. Если бы я в то время проповедовал, то сделал бы все возможное, чтобы прекратить все это, доказав, что “заключения” (отстаиваемые «огненным испытанием» положения учения Савонаролы. – Е. С.) могут быть доказаны естественными доводами. И я упрекал фра Доменико за то, что он поставил меня в весьма затруднительное и опасное положение. Однако в конце концов я согласился, чтобы не потерять своей репутации, но я всегда подчеркивал, что мы пошли на этот Божий суд как люди, которым бросили вызов. Я твердо верю, что францисканец не вошел бы в огонь, и если бы он не вошел, то и наш человек не был бы обязан сделать это. Но если бы он вошел, то и нашему человеку тоже пришлось бы войти. Я хотел бы, чтобы он вошел со Святыми Дарами, в надежде, что они спасут его от сожжения, и без этого условия я не позволил бы ему войти. Этот пункт я обсуждал дважды под день св. Климента с Г. Б. Ридольфи. Ридольфи сказал, что францисканец ни за что не пойдет [в огонь], и в это я как раз и сам верил».
Из протокола третьего процесса, первый день допросов[458]:
«Вышеназванный мессер Франческо Ромолино спросил:
– Все то, что ты сказал, и в чем признался здесь перед этими господами, и под чем ты подписался, – истинно? И ты признался в этом без применения пытки?
Савонарола. Истинно.
Р. Касательно всего этого, имел ли ты сношения с другими духовными лицами, кроме названных тобою при признании?
С. Покаявшись в грехах своих, я заявляю сейчас в Божьем присутствии – и пусть Он поразит меня смертью, если я не говорю правды, – что я никогда не обсуждал эти дела ни с кем более, кроме трех монахов – Доменико, Сильвестро и Никколо. Хотя я не отваживался твердо надеяться созвать Собор, я прилагал к этому усилия, но не посвящал в свои намерения никого, кроме этих трех и тех лиц, которым я доверил писать письма и обсуждал с ними дела на исповеди.
Р. Имел ли ты какие сношения с правителями, кому из них ты доверял и почему?
С. С правителями Италии я не имел отношений ни с кем, ибо рассматривал их всех как своих врагов. Но я возлагал определенные надежды на короля Франции, потому что говорил с ним; и на императора, поскольку слышал, что его легко убедить; и на короля Испании, потому что слышал, что он враждебен (римскому) двору и его злоупотреблениям; и на короля Англии, потому что я слышал, что он – хороший человек. О короле Венгрии я не знал ничего, и мои основные надежды были на первых троих из вышеперечисленных.
Р. С какими кардиналами ты был дружен и какие отношения ты имел с ними?
С. Я считал своим другом кардинала Неаполя (Караффу. – Е. С.), но не слишком доверял ему. Ибо хотя благодаря его усилиям мы отсоединились от Ломбардской [конгрегации], это было сделано по требованию Пьеро деи Медичи. После изгнания Пьеро я понял, что и он, и его брат кардинал (Джованни. – Е. С.) настраивали Караффу против меня. Что касается последнего (Джованни. – Е. С.), то я не имел отношений ни с ним, ни с кем-либо еще из кардиналов. Джакопо Маннелли убеждал меня, что кардинал Лиссабона был благорасположен [ко мне], но я не имел с ним никаких отношений. Также я никогда не общался с М(онсеньором) Филино (Сандео), ибо он был враждебен по отношению ко мне, что вам могут подтвердить посол Феррары и сер Алессандро (Браччи).
Р. Фра Доменико или фра Сильвестро открывали тебе, что слышали на исповеди?
С. Нет. Факт в том, что фра Доменико вообще не совершал таинство исповеди.
Р. А что до твоего неподчинения отлучению?
С. Здесь я согрешил и прошу о милости.
Р. Ты говорил, что папа – не христианин, не был крещен и [вообще] не истинный папа?
С. Я никогда этого не говорил [устно], но держал в своей келье письмо, которое я написал и в котором это было сказано. Но я никогда его не обнародовал и [впоследствии] сжег.
Повелев, чтобы он говорил всю правду и ничего, кроме правды, Ромолино приказал раздеть его для дыбы. Он тогда, обуреваемый страхом, упал на колени и сказал: “Теперь послушайте меня. О Боже, Ты поймал меня, я признаю, что я отрекся от Христа, я лгал. Господа Флоренции, будьте мне свидетелями, что я отрекся от Него из страха пытки; если я должен пострадать, я пострадаю за истину; то, что я говорил, я говорил от Бога. О Боже, даруй мне, чтобы я мог покаяться за то, что отрекся от Тебя из страха пытки; я заслуживаю ее”. Затем он был раздет, и снова пал на колени… и повторил вновь: “Я отрекся от Тебя, о Боже, из страха пытки”. Будучи подвешен, он кричал: “Иисусе, помоги мне! На этот раз Ты поймал меня”. Будучи спрошен, когда он висел на веревке, почему он [ранее] так говорил, он ответил: “Чтобы подумали, что я добропорядочный человек. Не пытайте меня, я скажу правду, истинно, истинно”…
Р. Почему ты теперь отрицаешь то, в чем признался?
С. Потому что я безумен.
Будучи спущен, он сказал: “Когда я вижу [орудия] пыток, я теряю над собой контроль; но когда я в камере вместе с людьми, которые относятся ко мне мирно, я лучше могу изъясниться”.
Р. Процесс описан верно?
С. Все верно, и я всегда это подтвержу.
Р. Так что же ты теперь отрекся от него?
С. Я сказал так, потому что думал, что вы, возможно, побоитесь наложить на
