Гоголь - Иона Ризнич

Гоголь проводил с ним много времени. «Я провожу теперь бессонные ночи у одра больного, умирающего моего друга Иосифа Вьельгорского. Вы, без сомнения, не знали ни прекрасной души его, ни прекрасных чувств его, ни его сильного, слишком твердого для молодых лет характера, ни необыкновенной основательности ума его; и все это – добыча неумолимой смерти; и не спасут его ни молодые лета, ни права на жизнь, без сомнения, прекрасную и полезную! Я живу теперь его умирающими днями, ловлю минуты его. Его улыбка или на мгновение развеселившийся вид уже для меня эпоха, уже происшествие в моем однообразно проходящем дне…» – писал он Марии Балабиной, и ей же в другом письме: «Клянусь, непостижимо странна судьба всего хорошего у нас в России! Едва только оно успеет показаться – и тот же час смерть!»

Данилевскому он тоже писал об Иосифе: «Ты не можешь себе представить, до какой степени была это благородно-высокая, младенчески-ясная душа. Ум, и талант, и вкус, соединенные с такою строгою основательностью, с таким твердым и мужественным характером, – это явление, редко повторяющееся между людьми. И все было у него на двадцать третьем году возраста. И при твердости характера, при стремлении действовать полезно и великодушно, такая девственная чистота чувств! И прекрасное должно было погибнуть, как гибнет все прекрасное у нас на Руси». А в письме Погодину Гоголь выражался еще резче: «Не житье на Руси людям прекрасным; одни только свиньи там живущи!..»

Безусловно, Гоголь преувеличивал, но нужно не забывать, что еще и двух лет не прошло со дня смерти Пушкина, и, безусловно, новая потеря усугубила боль от старой.

«Я ни во что теперь не верю и, если встречаю что прекрасное, то жмурю глаза и стараюсь не глядеть на него. От него мне несет запахом могилы. “Оно на короткий миг”, – шепчет глухо внятный мне голос», – признавался Гоголь Балабиной.

Гоголь оставался с умирающим юношей до самой его кончины, и он же выехал навстречу матери его, Луизе Карловне, чтобы сообщить ей горестную весть. Когда Гоголь сказал старухе-графине о смерти сына, она села на пол, накрыла лицо шалью и просидела неподвижно двое суток, ни с кем не разговаривая, отказываясь и от еды, и от питья. Тогда считалось, что такое положение может быть преодолено только слезами, только слезы дают выход горю и помогают пережить его. Гоголь не отходил от графини и старался ее растрогать, чтобы она заплакала. Наконец он сказал:

– Бедный Иосиф! Он умирал без матери.

Графиня разрыдалась. С ней случилась истерика, но после она стала говорить, пить и есть.

По просьбе Луизы Карловны Гоголь описал последние дни ее сына в чем-то вроде дневника, названного «Ночи на вилле». К сожалению, из этих записок сохранилась лишь пара отрывков. Прозе Гоголя обычно не свойственны романтические интонации, но описание смертельно больного юноши проникнуто неподдельным лиризмом. «Они были сладки и томительны, эти бессонные ночи. Он сидел больной в креслах. Я при нем. Сон не смел касаться очей моих. Он безмолвно и невольно, казалось, уважал святыню ночного бдения. Мне было так сладко сидеть возле него, глядеть на него. Уже две ночи как мы говорили друг другу: ты. Как ближе после этого он стал ко мне! Он сидел все тот же кроткий, тихий, покорный… Боже! Зачем? Я глядел на тебя. Милый мой молодой цвет! Затем ли пахнуло на меня вдруг это свежее дуновение молодости, чтобы потом вдруг и разом я погрузился еще в большую мертвящую остылость чувств, чтобы я вдруг стал старее целыми десятками, чтобы отчаяннее и безнадежнее я увидел исчезающую мою жизнь. Так угаснувший огонь еще посылает на воздух последнее пламя, озарившее трепетно мрачные стены, чтобы потом скрыться на веки…»

Нежные чувства Гоголя к умирающему молодому другу породили гнусные сплетни о них. Хорошо знавшая обоих Смирнова-Россет спешила развеять эти инсинуации и писала, что находила сближение Гоголя с Виельгорским «comme il faut, очень естественным и простым».

Одним из напоминаний о прекрасном и столь рано ушедшем Иосифе Виельгорском стала фигура мальчика на картине Александра Андреевича Иванова «Явление Христа народу». Худой, изможденный болезнью юноша позировал для нее, так как выглядел гораздо младше своих лет. Гоголь пришел в восторг от полотна, ставшего трудом всей жизни художника. Он говорил об этой картине кому только мог, водил в мастерскую Иванова своих знакомых, дабы они разделили его восхищение.

К сожалению, кончина Иосифа Михайловича чуть было не рассорила Гоголя с Зинаидой Волконской. Она к тому времени давно перешла в католичество и рассчитывала перед кончиной обратить в католицизм и Виельгорского. Волконская пригласила аббата, который принял исповедь умирающего и соборовал его (подобное допускается при отсутствии православного священника), а после Гоголь стал читать отходную на церковнославянском. Зинаида Александровна тихонько шепнула аббату:

– Вот теперь настала удобная минута обратить его в католичество!

Однако вместо того, чтобы воспользоваться этой «удобной минутой», аббат оборвал ее:

– Княгиня, в комнате умирающего должна быть безусловная тишина и молчание.

Волконская почему-то считала, что у несчастного Иосифа была «католическая душа», и сетовала, что доскональное знание Гоголем православных молитв и обрядов помешало ей осуществить свой план.

И все же Зинаида Александровна и Николай Васильевич продолжали общаться. В 1841 году на ее вилле состоялось публичное чтение Гоголем комедии «Ревизор», к сожалению, провалившееся, хотя билеты были проданы все. Однако и читал Гоголь уже далеко не с той же выразительностью, как в молодые годы. Присутствовавший на том вечере гравер Иордан писал о том, что делал он это вяло, публика скучала, и после перерыва многие разошлись.

Гоголь с растерянным видом молчал. Он был жестоко оскорблен и обижен. Его самолюбие пострадало неимоверно, и он этого случая никогда потом не мог забыть.

Гоголь и его друзья

Гоголь чрезвычайно радовался, если в Риме его навещали русские друзья. Он обязательно устраивал для них экскурсии по городу. «Никто не знал лучше Рима, подобного чичероне не было и быть не может. Не было итальянского историка или хроникера, которого бы он не прочел, не было латинского писателя, которого бы он не знал; все, что относилось до исторического развития искусства, даже благочинности итальянской, ему было известно и как-то особенно оживляло для него весь быт этой страны, которая тревожила его молодое воображение и которую он так нежно любил, в которой его душе яснее виделась Россия, в которой отечество его озарялось для него радужно и утешительно. Он сам мне говорил, что в Риме, в одном Риме он мог