Гоголь - Иона Ризнич
Все светское, радостное вызывало у отца Матфея отвращение. Даже от своих прихожан он требовал, чтобы они вместо привычных для них народных песен распевали церковные псалмы.
Православный богослов и публицист Тертий Иванович Филиппов писал, что «О. Матфей ни на минуту не выступал из области чудесного и явлениям самым обыкновенным любил придавать чрезвычайный смысл». Его биография пестрит скандальными происшествиями, когда он умудрялся создать видимость чуда из самых рядовых явлений. Вот, к примеру, Матфей был ярым гонителем старообрядцев. В одной из старообрядческих моленных им был обнаружен череп неизвестного происхождения. Но Матфей тут же объявил его мощами святого и даже устроил по этому поводу крестный ход. За подобную самодеятельность он получил из епархии выговор. Дело о самоуправстве с канонизацией неизвестного черепа докатилось до Святейшего синода.
Суеверие отца Матфея явственно проглядывало и в том, что он числился среди посетителей известного юродивого – Якова Ивановича Корейши, пациента психиатрической лечебницы, в неясном бормотании которого невежественные люди слышали некие пророчества.
«Я испытал сам на своей душе вредное влияние этой черты его ума; суеверие, в которое он впадал, прилипло и к моему уму, и мне нужны были усилия, чтобы освободить свою душу от этого порабощения», – признавался Филиппов Оптинскому старцу.
Филиппов был государственным чиновником, человеком здравомыслящим и сумел стряхнуть с себя обольщение. А вот Гоголю здравомыслия не хватало, и он стал легкой добычей для отца Матфея, которого посчитал «умнейшим человеком из всех, каких… доселе знал». В лице невежественного и суеверного попа грезящиеся Гоголю призраки получили мощнейшего союзника.
Отец Матфей тоже осудил «Выбранные места из переписки с друзьями»: священнослужителю не понравилось самозваное православное учительство Гоголя и попытка христианского взгляда на столь светскую сферу жизни, как театр.
А вот архимандрит Феодор (в миру – Александр Матвеевич Бухарев), писатель и богослов, прочитав «Выбранные места», решился прийти Гоголю на помощь. Он хотел напечатать «Три письма к Н.В. Гоголю» и представил это сочинение в рукописи митрополиту Филарету, но письма вызвали неудовольствие митрополита. Тогда Бухарев лично вступил в переписку с Гоголем.
В то время писатель, несмотря на катастрофически ухудшающееся здоровье, надеялся завершить второй том поэмы «Мертвые души». Первый вариант этого труда он сжег еще в 1845 году, а теперь серьезно работал над вторым вариантом и всюду ходил с большим портфелем, в котором хранил рукопись. В том, что первый вариант вышел неудачным, Гоголь винил свое многолетнее пребывание за границей, полагая, что дома все пойдет на лад. «Прежде, чем примусь серьезно за перо, хочу назвучаться русскими звуками и речью. Боюсь нагрешить противу языка», – писал он Плетневу.
Работа шла тяжело. Гоголь то объявлял свой труд законченным, то отказывался от своих слов… «Никогда еще не чувствовал так бессилия своего и немощи. Так много есть, о чем сказать, а примешься за перо – не подымается. Жду, как манны, орошающего освежения свыше. Видит бог, ничего бы не хотелось сказать, кроме того, что служит к прославлению его святого имени. Хотелось бы живо, в живых примерах, показать темной моей братии, живущей в мире и играющей жизнью, как игрушкою, что жизнь не шутка. И все, кажется, обдумано и готово, но перо не подымается. Нужной свежести для работы нет, и (не скрою перед Вами) это бывает предметом тайных страданий, чем-то вроде креста», – писал Гоголь отцу Матфею.
Аксаковым он как-то признался, что не будет печатать второго тома, «что в нем все никуда не годится и что надо все переделать».
Архимандрит Феодор вспоминал: «Я спросил Гоголя, чем именно должны кончиться “Мертвые Души”. Он, задумавшись, выразил свое затруднение высказать это с обстоятельностью. Я возразил, что мне только нужно знать, оживет ли, как следует, Павел Иванович. Гоголь, как будто с радостью, подтвердил, что это непременно будет, и оживлению его послужит прямым участием сам царь, и первым вздохом Чичикова для истинной прочной жизни должна кончиться поэма. В изъяснении этой развязки он несколько распространился, но, опасаясь за неточность припоминания подробностей, ничего не говорю об этих его речах. – А прочие спутники Чичикова в “Мертвых Душах”? – спросил я Гоголя, – и они тоже воскреснут? – Если захотят, – ответил он с улыбкою; и потом стал говорить, как необходимо далее привести ему своих героев к столкновению с истинно хорошими людьми, и проч., и проч.».
Иногда он читал некоторые главы друзьям. Впечатление было различным. Аксаков «увидел, что талант Гоголя не погиб, и пришел в совершенный восторг». А на поэта Алексея Степановича Хомякова и философа Юрия Федоровича Самарина, напротив, чтение произвело тяжелое впечатление. «Я глубоко убежден, что Гоголь умер оттого, что он сознавал про себя, насколько его второй том ниже первого, сознавал и не хотел самому себе признаться, что он начинал подрумянивать действительность», – писал Самарин Смирновой.
Расспрашивала его об этом романе и Смирнова-Россет, которая тоже уговорила Николая Васильевича почитать ей отрывки… Она слушала очень внимательно, но точно так же, как некогда в Ницце, чтение вдруг прервалось: день был жарким, душным, послышался удар грома, и разразилась гроза. В тот раз Николай Васильевич продолжил чтение, а в этот – нет. «Нельзя себе представить, что стало с Гоголем: он трясся всем телом и весь потупился». Смирнова и потом не раз упрашивала Гоголя почитать ей еще, но тот отказывался наотрез.
– Сам бог не хотел, чтоб я читал, что еще не окончено и не получило внутреннего моего одобрения… Признайтесь, Вы тогда очень испугались?
– Нет, хохлик, это Вы испугались, – ответила Александра Осиповна.
– Я-то не грозы испугался, а того, что читал Вам, чего не надо еще никому читать, и бог в гневе своем погрозил мне, – объяснил Гоголь.
По словам Смирновой, Гоголь смотрел на «Мертвые души» как на что-то, «что лежало вне его, где должен был раскрыть тайны, ему заповеданные». Гоголь признавался: «Когда я пишу, очи мои раскрываются неестественною ясностью. А если я прочитаю написанное еще не оконченным кому бы то ни было, ясность уходит с глаз моих. Я это испытывал много раз. Я уверен, когда сослужу свою службу и окончу, на что я призван, то умру. А если выпущу на свет несозревшее или поделюсь малым, мною совершаемым, то умру раньше, нежели выполню, на что я призван в свет».
Отвергнутое предложение
В творчестве Гоголя встречаются истории любви: без сомнения, кузнец Вакула обожает свою Оксану; предана своему жениху
