Темная сторона Земли. История о том, как советский народ победил Советский Союз - Михаил Викторович Зыгарь

Защищать современное искусство выходит поэт Евтушенко. Он рассказывает, что недавно ездил на Кубу и шесть часов разговаривал с Фиделем Кастро. И тот его спросил: «Скажи, как ты думаешь, Хрущёв мог не делать на ХХ съезде того самого доклада, разоблачающего Сталина?» По словам Евтушенко, он ответил кубинскому лидеру так: «Конечно, он мог не делать. Но рано или поздно все равно это произошло бы». А Фидель продолжил: «Это ведь огромный подвиг. В такой тяжелой обстановке сказать народу такие страшные вещи. Как же нужно верить в народ, чтобы сказать это». 

Закончив историю про Фиделя, Евтушенко говорит от себя, пытаясь задобрить разгоряченного лидера: «Все мы понимаем, какой великий подвиг совершила наша партия, наше правительство и лично Никита Сергеевич Хрущёв, какой огромный акт доверия к своему народу». 

Но Хрущёв не успокаивается и продолжает ругать художников и музыкантов, которых он не понимает. Тот вечер оставляет у многих присутствующих неприятные ощущения. 

Через два с половиной месяца поэтов и художников вновь вызывают на большую встречу с советским лидером. На этот раз уже в Кремль — в зал набиваются около 600 человек.

Впервые в Кремль идет и молодой поэт Андрей Вознесенский, приятель и ровесник Евгения Евтушенко. Еще шестиклассником Вознесенский послал свои стихи Пастернаку — и тот сразу позвонил ему. Родители были в шоке. Вознесенский и Пастернак подружились. Юный Андрюша был одним из свидетелей того, как тяжело его пожилой учитель переживал травлю и отказ от Нобелевской премии. «Раньше нами правил безумец и убийца, а теперь — дурак и свинья» — так говорил Пастернак, сравнивая Хрущёва со Сталиным. 

Вознесенский был одним из немногих литераторов, которые осмелились появиться на похоронах опального поэта. 

Но теперь Вознесенский направляется в Кремль воодушевленный. Именно с именем Хрущёва он связывает оттепель, ростки гласности, разрешенные поэтические вечера. Советский лидер поэту нравится: «Сталин был сакральным шоумейкером эры печати и радио. Он не являлся публике. Хрущёв же был шоуменом эпохи ТВ, визуальной эры. Один башмак в ООН чего стоит! Не ведая сам, он был учеником сюрреалистов». Но главное — Вознесенский считает, что «Хрущёва все время обманывают и ему можно все объяснить». 

Но в Кремле с самого начала писатели-консерваторы начинают критиковать молодых авторов. Последней каплей становится выступление польской писательницы, которая жалуется, что, мол, Вознесенский в одном из интервью поставил Пастернака в один ряд с классиками русской поэзии — Пушкиным и Лермонтовым. 

Для Хрущёва Пастернак — красная тряпка, он немедленно вызывает Вознесенского на трибуну. 

— Как и мой любимый поэт, мой учитель, Владимир Маяковский, я не член коммунистической партии. Но и как… — Вознесенский не успевает закончить. Хрущёв его перебивает. 

— Это не доблесть!.. Почему вы афишируете, что вы не член партии? А я горжусь тем, что я — член партии и умру членом партии! (Зал аплодирует.) «Я не член партии». Сотрем! Сотрем! Он не член! Бороться так бороться! Мы можем бороться! У нас есть порох! Вы представляете наш народ или вы позорите наш народ?..

— Никита Сергеевич, простите меня… — пытается вклиниться Вознесенский. 

— Я не могу спокойно слышать подхалимов наших врагов. Не могу! (Зал бешено аплодирует.) Я не могу слушать агентов… Мы никогда не дадим врагам воли. Никогда!!! Никогда!!! (Мощные аплодисменты.) Ишь ты какой, понимаете! «Я не член партии!» Нет, ты — член партии. Только не той партии, в которой я состою. Товарищи, это вопрос борьбы исторической, поэтому здесь, знаете, либерализму нет места, господин Вознесенский.

— Э-э, я-я… Никита Сергеевич, простите меня… Как и мой любимый поэт, я не член коммунистической партии, но, как и Владимир Маяковский, я не представляю своей жизни, своей поэзии и каждого своего слова без коммунизма, — оправдывается Вознесенский.

— Ложь! Ложь! — орет Хрущёв.

— Это не ложь…

— Ложь, ложь, ложь!!! — бьется в истерике глава Советского государства. — Нет, довольно! Можете сказать, что теперь уже не оттепель и не заморозки, а морозы! Да, для таких будут самые жестокие морозы. (Сокрушительные аплодисменты.) <…> Ишь ты какой Пастернак нашелся! Мы предложили Пастернаку, чтобы он уехал. Хотите завтра получить паспорт? Хотите?! И езжайте, езжайте к чертовой бабушке.

— Никита Сергеевич…

— Поезжайте, поезжайте туда!!! (Громовые аплодисменты.) Хотите получить сегодня паспорт? Мы вам дадим сейчас же! Я скажу. Я это имею право сделать! И уезжайте!

«За что?! Или он рехнулся? Может, пьян?» — пытается собраться с мыслями Вознесенский. 

Зал начинает сходить с ума. Видя эмоции Хрущёва, присутствующие быстро распаляются. Они скандируют «Позор!» — и кажется, вот-вот растерзают молодого поэта. 

Но Вознесенский вдруг проявляет настойчивость и требует, чтобы ему дали прочитать стихи. С трибуны падает стеклянный стакан — но не разбивается, а со звоном катится по полу. Вознесенский поднимает и ставит его на место. И начинает читать свою поэму про Ленина «Я в Шушенском». 

И вдруг настроение Хрущёва меняется:

— Знаете, нет людей безнадежных… Давайте, товарищи, проявлять и трезвость ума, и такт. Нам надо не увеличивать тех, кто был бы против нас, а уменьшать. Ну, сколько вам, товарищ Вознесенский?

— Двадцать девять, — отвечает поэт. 

Хрущёв говорит, что тот годится ему во внуки:

— Ну, вы не обижайтесь, что я так говорю. Товарищ Вознесенский, вам поможет только одно сейчас. Скромность ваша. Перестанете думать, что вы — родился гений. Пожалуйста, товарищ Вознесенский. Имейте в виду… Я вам руку подаю и хочу, чтобы вы были солдатом нашей партии.

Зал потрясен: как будто жертву, которую они должны были вот-вот линчевать (а они уже на это настроились), в последнюю секунду помиловали и вынули из петли. 

Вознесенский спускается с трибуны, а Хрущёв продолжает распекать других молодых литераторов и художников. 

Юный поэт, пошатываясь, выходит на Красную площадь. Кто-то кладет ему руку на плечо — это писатель Владимир Солоухин, певец русской деревни и будущий кумир националистов. У них с Вознесенским нет вообще ничего общего, они даже толком не знакомы. Но Солоухин ведет поэта к себе домой, всю ночь отпаивает его водкой и показывает свою коллекцию икон, приговаривая: «Ведь это вся мощь страны стояла за ним — все ракеты, космос, армия. Все это на тебя обрушилось. А ты, былиночка, выстоял».

Позже другой, более опытный писатель спросит у молодого Вознесенского: «Как вы это вынесли? У любого в вашей ситуации мог бы быть шок, инфаркт. Нервы непредсказуемы. Можно было бы запросить пощады, упасть на колени, и это было бы простительно». Вопросы задает Илья Эренбург, который в тот момент, конечно, понимает, что чудом не оказался на месте Вознесенского. И с ужасом представляет, как