Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
Мне же показывать молодецкую удаль было недосуг. Нужно понять, что происходит на поле боя, что изменилось за то время, что я отводил душу в рукопашной. Вместе с завоеводчиками я поспешил вернуться обратно в тыл, где у знамени так и остался сидеть в седле келарь Троице-Сергиева монастыря отец Авраамий.
Вернувшись, я снова пересел на коня попроще, аргамака же забрали, чтобы привести в порядок. Боевой скакун сегодня ещё может мне понадобиться. Снял я и посечённые в многочисленных схватках со шведами доспехи со шлемом. Коли придётся новые для меня всегда найдутся. Наскоро обтерев лицо мокрым полотенцем, я тут же приник к фляге с жидким квасом, поданной верным Зенбулатовым. Татарин не последовал за мной в битву, не для него она была, и теперь пытался наверстать упущенное, плотно взяв меня под опеку, словно я дитя малое. Он же подал мне зрительную трубу.
Поглядев в её окуляр, я только диву давался. Равновесия, в котором зависло сражение, не было и в помине. Шведы отступали всюду, а кое-где уже и бежали. Я видел, что им бьют в спину всадники поместной конницы, значит, князь Пожарский вместе с Репниным добились успеха, обошли врага с фланга и сейчас громят его.
— Не попустил Господь, — широко перекрестился отец Авраамий, — прав был святейший патриарх наш. Спасена Россия.
Всюду, куда я только не глядел, творился форменный разгром. Шведские боевые порядки рассыпались, словно карточный домик. Многие солдаты бросали оружие и бежали. Кавалеристы пришпоривали коней, спеша покинуть поле проигранного боя.
— В стан свой торопятся, — заметил отец Авраамий. Бывший воевода из дворянского рода Палицыных смыслил в военном деле немало и на советах к его словам прислушивались даже опытные военачальники вроде того же Пожарского или Ляпунова, — ан стана-то ужо и нету. То-то им будет радости видеть погоревшую слободу да телеги обоза пограбленные. Одна беда, лови их нехристей теперь по лесам тверским.
— То уже Барятинского забота, — жёстко усмехнулся я.
Раз тверской воевода не захотел в ополчение вступить и воевать был согласен лишь в своей земле, так пускай сам и ловит теперь разбежавшихся шведов с наёмниками. Правда, вряд ли лишённые обоза, не знающие русского шведы и наёмники станут такой уж серьёзной проблемой. Скорее уж словечко шаромыжник[1] появится лет на двести раньше.
«Бысти у Твери сеча велика, — напишет отец Авраамий в своём совместном с архимандритом Дионисием труде „История в память впредъидущим родом, да не забвенна будут благодеяния Божия, иже показа нам Мати Слова Божия, от всей твари благословенная приснодевая Мария; и како соверши обещание свое к преподобному Сергию, еже яко неотступна буду от обители твоея“, — и даровал в тот день Господь победу воинству христьянскому супротив свейского, кое есть воинство адово, ибо Господа забыли ратные люди и начальные люди его, и ко дьяволу Лютеру, Сатанаилу безбожному, обратившеся». Лучше, наверное, о том тяжком и чудовищно длинном дне и не скажешь.
[1]Шаромыжник (простореч. презрит.). То же, что шаромыга. В 1812 году, когда наполеоновское нашествие в Россию потерпело фиаско, множество замерзающих, оборванных и голодных солдат бывшей наполеоновской армии, отбившихся от своих колонн, бродило по русским деревням в поисках еды и милостыни. При этом они обращались к крестьянам «cher ami», то есть «дорогой друг» (произносится как «шер ами»). Это обращение трансформировалось и превратилось в русское пренебрежительное «шаромыжник»
Глава тридцать третья
Предательство
Первыми ко мне примчались татарские мурзы. Впереди гарцевали на отличных конях, взятых в разграбленном шведском обозе Собака Еникей-мурза и Булай-мурза. Они теперь поглядывали на остальных сверху вниз, и не только потому, что кони у них были более рослые. Эти двое и богатую добычу взяли, и сабли кровью напоили, и потерь не понесли особых. В общем, есть чем кичиться перед менее удачливыми товарищами.
— Мурзы мои, — кажется, я даже произнёс эти слова с интонациями Калина-царя из фильма «Илья-Муромец», — вы хотели себе крови и богатого ясыря. Вот вам, — я широким жестом указал на поле, — берите всякого, кого не повязали наши ратники, с ними же в бой не вступать ни в коем случае. Поняли меня, мурзы?
Татары закивали, но не слишком уверенно. Запрет на стычки с ратниками из-за ясыря им не слишком понравился.
— Да незачем вам с другими спорить будет, — заверил их я. — Глядите сколько свеев разбежалось — всем хватит, ещё и на завтра останется. Гоните их до самого Торжка и дальше. Все они завтра уже будут только ваши! Важных и богатых тащите мне, я могу за иных хороший выкуп дать. С худыми же по своему разуменью поступайте. Хотите — тащите на аркане в Азов, хотите — приколите да бросьте покойника. Чем меньше их до Великого Новгорода дойдёт тем лучше будет. Поняли вы меня, мурзы мои?
Теперь они даже на то, что стали вдруг моими не особенно отреагировали. Больше всего они любили грабить и убивать, а теперь это можно будет делать невозбранно. Войск у врага считай что и нет, лови на аркан да режь кого хочешь, отводи душу. Чего же быть в печали!
Мурзы тут же раскланялись со мной, не слезая в коней, и поспешили к своим людям, чтобы поскорее начать жестокую татарскую потеху — выехать с ними в поле на охоту за рассеянными шведскими солдатами. Именно для этого я держал татар в резерве всю битву, даже во фланговый обход отправил одну лишь поместную конницу и два полка рейтар. Решить исход бой татары не смогли бы, а вот теперь уж развернутся во всю ширь своей жестокой степной души. Вряд ли до Торжка и тем более до Великого Новгорода доберётся хотя бы один из десяти пришедших под Тверь шведских солдат.
Едва убрались мурзы, как их сменил Ляпунов. Ехал он не один, конечно, в сопровождении нескольких дворян из Рязани, и одного очень хорошо знакомого мне человека. Лишённый доспеха, в одном лишь зипуне со следами не то панциря не то юшмана, но при сабле, меж двух поглядывавших на него без приязни детей боярских ехал Василий Бутурлин по прозванию Граня.
— Что ж ты, Граня, — глянул на него я, — был ты мне другом, ляшского короля едва не полонил, служил царю верой и правдой, а теперь вон где
