Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников
С нынешним русским войском мы едва сумели побить поляков, да и то без помощи опытных солдат Делагарди сделать нам это было бы куда сложнее, если б вообще получилось. Но без настоящей пехоты, которая умеет сражаться в поле, победить шведскую армию не выйдет. Делагарди отлично знает как я воюю, и уж точно сумеет использовать все слабые стороны русского войска. Основной силой нашей остаётся поместная конница, а против отличной шведской и наёмной пехоты она воюет прямо скажем весьма скверно. Даже знаменитым польским крылатым гусарам далеко не всегда удавалось разбить шведов в поле, поместная же конница может победить лишь великой кровью. Такой ценой, что я не готов платить за победу, потому что не желаю становиться воеводой войска мертвецов.
Значит, к войне придётся готовиться куда тщательней, уступая инициативу врагу. Быть может, и Москву придётся отдать шведам, потому что с потерей Москвы не потеряна Россия, и в этом я Кутузовым сейчас вынужден согласиться, пускай и я великой тяжестью на сердце. Нет у нас армии, что могла бы дать достойный отпор и побить шведов Делагарди, и мне, видимо, придётся создавать её снова. Я понимал как это сделать, оставалось лишь решить где взять денег на всё и как не дать собранному войску вступить в настоящую войну со шведами. Уж Делагарди-то точно попытается навязать нам полевое сражение, чтобы поколотить как следует, и потому его нужно всеми силами избегать.
От меня ждут только побед, и первое же поражение заставит многих отвернуться. Придётся вертеться ужом на раскалённой сковороде, но раз уж, как высказался князь Мосальский, сама земля меня зовёт, и нет другого заступника, придётся повертеться и припечь себе бока. Никуда на денешься, раз уж покинул литовский престол да подался на Родину, отрезав себе все пути назад.
Пути-то все, да возможности кое-какие остались, но об этом пока думать рано. Сперва надо добраться-таки до Рязани и переговорить с Прокопием Ляпуновым. От результата этого разговора будет зависеть очень и очень многое.
Поэтому ещё до полудня я покинул Владимир, и отправился со своим отрядом и людьми князя Мосальского на юг, в рязанские земли.
Глава шестая
Разговоры в пользу бедных
Отряд мой вырос несильно, князь Мосальский много народу с собой брать не стал. Но всё равно двигаться с прежней скоростью мы уже не могли. Князь Мосальский был уже немолод и ехать по-татарски исключительно верхом, да ещё и меняя уставших коней по дороге, просто не мог. Он расположился в просторных санях, запряжённых тройкой. Меня к себе звал, но я предпочёл оставаться в седле. Даже не из форсу, мои люди и без того знали меня как облупленного и за слабость бы это не приняли. Просто казалось, в санях ехать дольше, как только сам в них усядусь, так до весны самой будем в Рязань ехать.
За день добрались до села Клепикова, где и заночевали, заняв весь постоялый двор. Хозяин его повыгонял всех гостей, да те и сами были рады съехать, слишком уж велика была наша свита для такого небольшого постоялого двора. Я вообще удивился, что здесь был именно постоялый двор, а не просто съезжая изба, но за ужином князь Мосальский просветил меня.
— Клепиково, — сообщил он, доедая свою половину свежезажаренного для нас жирного индюка, — стоит на Касимовском тракте. Одной съезжей избой тут не обойдёшься, потому как до Рязани отсюда ровнёхонько единый дневной переход, что для конного, что для обоза купецкого. Что с Нижнего Новгорода, что из Казани ехать, а никак этого самого Клепикова не миновать. Вот и жируют тут на проходящих. Если б не вся наша смута, как пить дать, ещё один постоялый двор выстроили бы.
Покинули постоялый двор ранним утром, даже не позавтракав, лишь выпили на большой чаре горячего взвара, чтобы ехалось теплей. Честно говоря, я едва не принял предложение князя Мосальского сесть к нему в сани. День выдался удивительно морозный, и выходя из протопленного постоялого двора на улицу, я нет-нет да и поглядывал на укрытого медвежьей полостью князя. Но решения не изменил и забрался в седло своего бахмата, который казалось с каждым днём становился всё лохматей, как будто обрастая шерстью, чтобы согреться. Никогда бы не подумал, что так бывает, хотя в конях разбираюсь слабо, тут меня всегда верные дворяне выручали, вроде того же Зенбулатова, который и цыгана барышника переспорить может.
К Рязани подъехали в сумерках. Когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, мы проезжали шумный даже по вечернему времени Нижний посад. Здесь сани князя Мосальского еле протискивались по узким улочкам, а конным дворянам приходилось разгонять зевак плетьми, чтобы не лезли под копыта. Гоняли не из человеколюбия, а потому что если конь с человеком столкнётся, может и ноги себе поломать, а с жителя Нижнего посада не возьмёшь ничего, что бы компенсировало потерю коня. Так что плети в ход пускали без жалости.
Ворота Ипатьевской башни были открыты, но стрельцы уже готовились затворять их на ночь. Рядом лежали сваленные до поры кучей брёвна, которыми створки подопрут ночью, так оно надёжней.
— Кто такие будете? — остановил нас голова, выйдя вперёд вместе с несколькими крепкими стрельцами. У всех на плечах пищали, а руках подсошники, и подкрепление, скорее всего, появится быстро, если что не так пойдёт.
Голова был слишком важной фигурой, чтобы дежурить на воротах, видимо, из посада донесли, что едет кто-то важный, вот он сам и притопал, чтоб глянуть кого это на ночь глядя несёт. И был этим, видимо, сильно раздосадован, о чём говорил весь вид его.
— Князья Скопин-Шуйский и Мосальский, — как и прежде за нас речь держал Зенбулатов, так и оставшийся командиром всего отряда. Его старшинство приняли и люди Мосальского, просто потому, что их было меньше чем моих, так что они просто вынуждены были подчиниться. — До воеводы рязанского приехали.
— А грамотки у них есть? — тут же спросил голова.
— Дурья твоя башка, — заругался на него Зенбулатов, — это ж князья, они сами кому хошь какие хошь грамоты
