Еретики - Максим Ахмадович Кабир
«Ты просто ревнуешь!»
«Посмотри на него…»
«Он идеален».
«Он насильник».
Слово хлестнуло пощечиной.
«Насильник?»
«Что он сделал со всеми этими женщинами? Он и его мать…»
«Он насильник…»
Прасковья уцепилась за нехитрую мысль. Образ ублюдка, вводящего в нее палец, ухмыляющегося, развеял ощущение чуда и вернул способность соображать. Огонь гас. Любовь вытекала, как гной.
«Он — Кучма».
Прасковья распахнула глаза. Вместо ангела она увидела меж деревьев какую-то гнусную помесь человека и козла; инкуба, байки о котором пересказывали воспитанницы монастыря; омерзительного фавна с тупым и жестоким выражением на плоской морде; обросшее грязной, в длинных, жирных колтунах шерстью прямоходящее животное двух с половиной метров от копыт до косматой башки.
Наваждение схлынуло, не оставив следа. Прасковья поверить не могла, что собиралась раздеться перед этим лесным уродцем. А монахини… как просто поддались они чарам звездного рака… как легко позволили себя обмануть…
«Или дело в тебе? В том, что ты — особенная и, убив медузу на станции Охотничий, ты научилась противостоять порождениям Сдвига?»
Прасковья уже сомневалась, не зная, голос ли это ее разума или кто-то чужой говорит в голове. Но голос утих, оставив ее в Черном Лесу, связанную. Монахини ласкали себя, массировали груди и стонали. Похотливо облизываясь, фавн шагнул к скале. Копыта вминали в землю хвою. Колтуны мотались из стороны в сторону. У него были козлиные уши, и рога, и член величиной с мужское предплечье. И шишка на конце этой гнуси величиной с кулак Ивана Поддубного.
Но не страх и не фанатичный восторг, а смех распирал Прасковью. При всем своем росте зверь был жалок, его царственная поза — убога, его эрекция — комична. И единственное, что пронимало Прасковью, — вонь, сопровождавшая рогатого жениха.
«А приданым у него — сундук блох».
Прасковья посмотрела в выпученные глаза фавна. Он подошел так близко, что увитый жилами член почти коснулся ее груди. Как от него разило! Фавн обдал Прасковью горячим дыханием. Его ноздри расширились.
Прасковья намеревалась кинуться вбок, в чащу, но она не успела. Существо ударило ее лапой так, что Прасковью откинуло на пару метров. Падая, она расцарапала лицо о ствол сосны.
Будто мгновенно забыв о ней, лесной божок шагнул к сестре Леонтии.
— Ия! — закричала она. — Возьми меня, Господи!
Но и казначея не пришлась чудищу по душе. Может быть, она была чересчур старой для деторождения. Зафыркав недовольно, фавн махнул кулаком. Сестра Леонтия упала, выхаркивая кровь и зубы. Копыто опустилось на ее висок, расплющивая череп как тыкву.
— Ия! — вскричали восторженно монашки.
Прасковья воспользовалась шансом. Пока тварь выбирала, она достала из-за голенища припрятанные ножницы, зажала их ладонями лезвием вниз и принялась перекусывать веревки. Послушница Лукия легла на землю, выставив срам. Одобрительно закряхтев, фавн полез на девицу. Прасковья сказала себе, что сблюет чуть позже.
Вокруг нее шелестело, шуршало, ухало. Это глаза, сияющие во мраке? Неважно… Лезвия щелкнули, и руки Прасковьи освободились. Не тратя на страх драгоценные секунды, она ринулась к тошнотворной оргии, на ходу подхватывая факел. Мохнатая спина ритмично двигалась, демон запрокинул голову, уткнув кончики рогов в лопатки. Козлиный хвост обметал мускулистые бедра. Прасковья замахнулась.
Сестра Дионисия заметила ее запоздало и замычала. Прасковья всадила ржавые ножницы между лопаток фавна.
Отпрыск Шуб-Ниггурат заблеял и выгнулся в пояснице. Когтистые пальцы потянулись за спину. Он свалился на бок, вспахивая почву копытами и косясь на Прасковью обезумевшим от боли глазом. Под ним истекала кровью разорванная пополам послушница.
Прасковья замешкалась, что едва не стоило ей жизни. Сестра Дионисия атаковала справа, целя ножом. Прасковья сунула факел в побагровевшее лицо, в родимое пятно и услышала шипение. Разевая рот в немом вопле, монашка прислонилась к сосне. Ее кожа пузырилась и слезала с костей. Скрюченными пальцами сестра Дионисия царапала щеки.
Прасковья развернулась и факелом отбила нож последней невесты демона. Благочинная Рафаила пронзительно завизжала. Визг сделался совсем невыносимым, когда факел коснулся ее одеяний. Ткань вспыхнула, и пламя объяло беснующуюся фигуру.
Фавн отползал, заслоняясь руками от обидчицы. Опавший пенис волочился по хвое, как свиная кишка. Прасковья подобрала винтовку и взяла на мушку звериную харю. Фавн затряс головой.
Выстрел, возможно, впервые прозвучавший в этом мире, привел в исступление незримых обитателей дебрей. Гильза полетела в мох. Сестра Дионисия пошла на четвереньках к поверженному богу. Ее лицо почернело и растрескалось. Слезы смачивали ожоги.
Фавн таращился в небеса. Тонкая струйка черной крови текла из дырочки под его стекленеющим глазом, затапливая квадратный зрачок.
Шум окружающей действительности вторгся в уши Прасковьи, усиленный в разы. Хрюканье, чавканье, скрежет зубов, скрип когтей, полосующих древесную кору. Прасковья метнулась к скале и пролезла в трещину, оставляя позади Черный Лес и мертвого бога — одного из тысячи богов.
В усыпальнице священник и дьяконы причащали мушиную паству. Комья личинок ворочались в углублениях их тел. Насекомые ползали по зубам и языку молодого дьячка.
Прасковья пронеслась мимо и взмыла по лестнице, выставив перед собой винтовку. Крик распирал грудь, она выпустила его наружу, увидела ночь в дверном проеме и матушку Агафью.
Она застала игуменью врасплох. Та даже не попыталась поднять топор, только приоткрыла изумленно рот. В этот рот Прасковья и вогнала штык. Сталь, пройдя насквозь, натянула апостольник на затылке матушки Агафьи. Кровь засочилась по подбородку. Округлившиеся глаза уставились на еретичку.
Прасковья надавила на спусковой крючок. Пламя полыхнуло во рту настоятельницы, превратив щеки в подобие бумажного фонарика. Апостольник разорвался. Настоятельница соскользнула со штыка и упала плашмя на могильную плиту. Кровь оросила камень.
А затем Прасковья совершила ошибку. Оглянулась, забыв о библейском уроке. Взгляд пополз вверх по песчанику.
Шуб-Ниггурат оседлала купол склепа. Очертания ее длинных, перекрученных рук, длинной челюсти, длинных, как спицы, зубов в отворенной пасти внушали ужас, а желтые очи лишали последних крупиц воли.
Зрительный контакт продолжался вечность. Почему-то богиня не набросилась на жертву, не вонзила клыки в ее горло. Потому ли, что на другом конце вселенной, в монастырском курятнике запел петух, или по какой-то еще причине? Она просто сидела там в свете луны, царственная и зловещая, ночная мать, великая сука лесов, и за ее спиной гигантскими лозами извивались щупальца, отростки, увенчанные когтями, крюками и клещами, и желтые глаза обещали скорую встречу. Ничего не кончено, говорили они, но сегодня — иди к своему ребенку, человек.
Прасковья повернулась и заковыляла прочь. Из ворот обители вывалили козы. Их блеянье провожало Прасковью до самого поля и отдавалось в ушах, даже когда
