Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

Ни малейшего упущения не спускал он. Впрочем — от Волынского не спасали и выученные уроки — он терпеть не мог бойких, обзывая их «многознайками» — и снисходил только к бесцветным и льстивым. Вот и сейчас он вызвал Любина, запутал его цитатами из Эсхила и довольно поставил единицу.

— Вы не сдадите экзаменов: предсказываю вам, — сообщил он, буквально расцветая от веселой довольной злости.

Потом, взор его упал на Сергея — заметив, что его ученик читает что-то, бросился к его парте и конфисковал том Энгельгардта.

— Вы изучаете хлебопашество? Никак решили по старой моде «сходить в народ»? — голос «препода» звучал откровенной издевкой. * Впрочем это не мое дело. Но, вероятно, вы отлично приготовили урок, если находите время для чтения посторонних книг. Извольте переводить… — тоном прокурора изрек он и ткнул пальцем в раскрытую на случайном месте хрестоматию.

…Перевод шел с с заминкой — все-таки определен новогреческий в рамках туристических курсов это не классический — с «меднозвенящими» гекзаметрами Гомера и Аристофаном с Архилохом отрывки из которых и составляли выбранный раздел.

Волынский придирался, высмеивал, и наконец, с видимым неудовольствием поставил тройку.

— Книгу заберете на следующем уроке! — швырнул он Энгельгардта в ящик стола с брезгливой миной — как при виде дохлой крысы.

«Садист мелкий! — с искренней злостью подумал попаданец. Ему нас мучить — в радость! Папашенька пьет и радуется, а этот ставит двойки и радуется! А мой сосед типа-граф радуется наверняка, когда испортит девицу!»

Раздался звонок, и Волынский ушел с удовлетворенным видом: в этот раз он поставил две единицы и пять двоек.

— Башибузук! Сатрап! — бросил ему вслед Любин.

— Знать, он таскался всю ночь по бульварам, — произнес Туранов. Девиц присматривал пошлых! Да обломали они его!

Во время перемены Сергей столкнулся в коридоре с Юрасовым.

— Сергей, что это вы, голубчик, по древним языкам захромали? — спросил тот, останавливая на Сергее участливый взгляд.

— Так как-то… упустил, — ответил Сергей, чуть растерявшись. Постараюсь исправиться в ближайшее же время!

— Вы, знаете, того… приналягте, — сказал Юрасов, — а то ведь обидно… Надо поскорей добираться до университета.

Послышался звонок, и Юрасов торопливо ушел.

И в самом деле — надо долбить латынь! — буркнул он про себя. Вот он взялся за Энгельгардта — но он подождет вполне. Да и вообще — будто он и без книг не знает что с аграрным вопросом в России весьма хреново — отчего она и рухнет в итоге. И самое смешное и «верхи» тоже знают — да вот ничего толком не делают…

И попаданец заспешил в другой класс, чуть задержав взгляд на стене коридора, где было нацарапано слово «х… й»

Им предстоял урок словесности…

* * *

Иван Иванович Кратов как всегда вежливо кивнул и перекрестившись — приступил к уроку

Наставник сегодня отчего то отвлекся от программы и посоветовал для начала больше читать.

— Раз уж у вас у многих проблема с классическими языками — то рекомендую книгу Михаила Станиславовича Куторги по греческой истории, и «Судьбы Италии» Кудрявцева… — доброжелательно предложил он.

Затем коснулся теории литературы и начал рассказывать о «рогатом силлогизме» — Сергей снова ничерта не понял.

И вдруг спросил собравшихся

— В прошлые занятия мы говорили о Пушкине. Читали ли вы господа историю «Пугачевского бунта» его пера?

— Не стесняйтесь, господа, — мягко произнес он, — это не экзамен, а скорее приглашение к размышлению. История — это не просто набор дат и имен. Это живая ткань прошлого, которая формирует наше настоящее. И события, подобные Пугачевскому бунту, оставили глубокий след в душе русского народа…

На лицах гимназистов проступило некое сомнение. С одной стороны тема скользкая и близкая к крамоле — но с другой «Историю Пугачевского бунта» цензура не запрещает…

Он сделал паузу, давая ученикам время осмыслить его слова. Затем, словно продолжая свою мысль Иван Иванович погладил аккуратно подстриженные бакенбарды, медленно обвел класс взглядом. Его голос, спокойный и размеренный, наполнял тишину:

— Итак, господа. Мы с вами провели немало времени, погружаясь в страницы этого замечательного произведения. Что же мы узнали о, о той эпохе, и, что самое главное, о самом Пушкине?'

Первым осмелился ответить Спасский, известный своей пытливостью.

— Иван Иванович, мне кажется важно отметить, как Пушкин сумел представить Пугачева. Он не просто описывает его как разбойника и бунтовщика — как полагалось согласно правилам классицизма. Он показывает его как человека, с его страстями, с его заблуждениями, даже с некоторой трагичностью.

— Вы — господин Куркин можете ли что-то добавить?

— Мне показалось — протянул Куркин, мне показалось что что Пушкин очень тонко подметил, как легко народ может быть увлечен обещаниями, как красивые слова могут затмить разум.

Иван Иванович кивнул, его глаза блеснули одобрением.

— Верно, Алексей. Пушкин не просто историк, он — мыслитель. Он видит не только внешние события, но и внутренние мотивы людей. Он показывает, как история, даже такая кровавая и жестокая, формирует характеры, как она отражается в душах людей…

В классе послышались тихие вздохи удивления. Сергей тоже удивился — от Куркина такой серьезности он не ожидал

— А как вам, господа, язык Пушкина? — продолжил учитель. — Эта ясность, эта точность, эта музыкальность. Даже описывая самые мрачные события, он сохраняет удивительную красоту слога.

В этой книге, в этом, казалось бы, простом историческом повествовании, мы видим нечто гораздо большее. Мы видим глубокое понимание человеческой природы, и, что самое главное, мы видим солнечный гений Александра Сергеевича Пушкина.

Он повернулся к классу, его голос стал более торжественным.

— Когда читаешь «Историю Пугачева», когда видишь, как Пушкин анализирует события, как он проникает в суть вещей, как он умеет облечь свои мысли в такую совершенную форму — становится очевидно, господа. Очевидно, что Пушкин — это не просто великий поэт. Это умнейший человек своего времени. Человек, который видел дальше многих, который понимал глубже многих. Его взгляд на мир, его способность анализировать и осмысливать — это то, что делает его произведения бессмертными. И это то, чему мы должны учиться, читая его.

Я вот иногда думаю, что все проблемы исторического самоосмысления в России — от необразованности и лени. Читаем мало, а если много — то не то. Мне уже не стыдно назвать истинного гения — истинным гением. Без оговорок и уверток. Пушкин — «умнейший человек своего времени». Фраза не моя, но согласился я с ней только тогда, когда прочитал в юности «Историю Пугачева». Сейчас я думаю, что не только 'своего времени.

Да — господа гимназисты… Надо читать умные книги написанные умнейшими людьми и