Сухой Лиман - Павел Смолин

Серов медленно показал ладонью вниз. Мы легли в полынь. Патруль шёл мимо нас, туда, откуда мы пришли. Я считал шаги. Они прошли метрах в двадцати от нашей позиции. Не остановились, не повернули головы. Голоса доносились — один что-то говорил, другой коротко отвечал.

Прошли. Голоса стихли.

Серов выждал ещё минут десять. Потом тихо — вперёд.

Мы пошли дальше.

К леску подошли к половине двенадцатого. Раньше графика — Огурцов оказался Сусаниным в самом лучше смысле. Лесок я узнал по описанию Серова — низкий шибляк, неровный силуэт на фоне неба. По периметру — заросли полыни выше пояса. Запахи стали другие — потянуло сыростью и жареным мясом. Где-то готовили еду. Не близко, но ветер донёс.

— Они там, — тихо сказал Огурцов. — С прошлой недели.

— Едят сейчас? — так же тихо спросил Серов.

— Поздно ужинают. Офицеры. У них всегда поздно.

— Хорошо. Идём в обход. С востока.

Огурцов повёл нас в обход. Мы вошли в лесок с противоположной стороны — метров за восемьсот от лагеря. Шли через шибляк осторожно: каждая ветка может скрипнуть, каждый сухой лист зашуршать. Журавлёв шёл сзади и аккуратно поправлял ветки за нами — чтобы не оставлять следов.

Низину мы прошли по пояс в осоке. Ручей оказался узкий, по щиколотку. Перешли по очереди — сначала Серов разведал, потом остальные. На той стороне — снова шибляк, гуще.

Здесь, в этом гуще, мы и нашли укрытие. Серов выбрал сам — небольшая ямка между корнями двух дубов, прикрытая упавшей веткой. Не нора — но и не открытое место. Виден через прорехи в ветвях край вражеского лагеря, метрах в трёхстах. Нам видно, нас — нет.

— Тут, — сказал Серов. — До рассвета окопаемся.

Окопались тихо — углубили ямку до полуметра, сверху добавили ещё веток. Тесно, зато дружно. Закончили к четырём утра. До рассвета оставался час с небольшим.

— Спать по очереди, — сказал Серов. — Дежурю первым. Через два часа — Прохоров. Потом Сидорин. Журавлёв и Степан Кузьмич отдыхают весь день, ночью пойдут впереди.

— Слушаюсь.

Уставшие от ходьбы и земляных работ мы легли. Я лёг у края, чтобы видеть в прорезь между ветками. Через минуту все спали — кроме Серова, который сидел спиной к стволу и смотрел в сторону лагеря.

* * *

Я проснулся от того, что Прохоров тихо толкнул меня в плечо. Светало. Он лёг на моё место, я приполз на его — у самой прорези, с биноклем.

День был серый, без солнца, в тумане. Это было хорошо — туман помогал нам прятаться, и одновременно чуть-чуть мешал смотреть. Но к семи утра туман поднялся, и я увидел.

Лагерь был большой. Я считал.

Палатки — не армейские, кустарные, из брезентов и плащ-палаток на жердях. Восемь больших, кучно. Около них — меньшие, наверное, для офицеров, штук пять отдельно. Костров три — на которых они готовят. Лошади привязаны — я насчитал шестнадцать коней, у дальнего края лагеря. Это, видимо, для офицеров и для перевозки минометов.

Аккуратно переписав и частично зарисовав все это, я повел бинокль вправо. Минометы. Семь стволов. Расчеты и охрана дремлют неподалеку на кучках полыни и лапнике. Посчитал врагов, записал, зарисовал — кружками минометы, крестиками палатки, треугольниками костры. Расстояние от опушки в шагах: до палаток — триста, до минометов — четыреста.

Бойцов я насчитал человек четыреста-пятьсот.

Серов зашевелился, сел, потянулся насколько позволяло пространство и переместился ко мне.

— Много врагов, товарищ лейтенант, — доложил я.

— Много, — согласился он и протянул руку к блокноту.

Я дал, разведчик поводил биноклем, сравнил увиденное с моими рисунками, кивнул:

— Продолжай.

И ушел спать обратно. Большая сила недалеко от нас скопилась. Будут наступать, это очевидно. Тревожно, но не моя забота — пусть у Серова и Кравченко голова болит. Я закончил записывать, убрал блокнот и снова взялся за бинокль.

Продолжаем наблюдения.

* * *

К полудню в вражеском лагере проснулись все. Готовили обед. Пахло варёным мясом и чесноком. Офицеры выходили из палаток умываться к бочкам. Унтеры строили солдат на короткие поверки — я следил, кто, как, в каком количестве.

И вот тогда я заметил его.

Лейтенант в чистой форме и с папкой под мышкой. Весь вид его говорил о принадлежности ко штабу или хотя бы связи. Он несколько раз выходил из палатки, шёл к небольшому шалашу (туалет) метрах в пятидесяти от лагеря — на самой опушке — и оставался там минут пять-семь. Потом возвращался.

Я наблюдал. Лейтенант сходил трижды за день — каждый раз один.

Когда Серов проснулся, я ему показал запись и шепнул:

— Лейтенант. С папкой. Раз в три-четыре часа в шалаш ходит. Один.

Серов взял бинокль. Посмотрел. Пятнадцать секунд.

— Хорошо, — сказал он. — Это наш.

— Ночью?

— Ночью. Если он выйдет ночью — возьмём. Если нет — попробуем спровоцировать.

— Как?

— Журавлёв подбросит ему повод.

Серов не объяснил, что за повод. Я не стал расспрашивать.

День тянулся медленно. К вечеру я устало передал наблюдение Серову, лёг спать. Спал плохо — в тесной норе, на боку, с ZB между коленей. Снилось ничего.

Когда меня разбудил Прохоров, было уже темно.

— Двадцать два, — сообщил он раньше, чем я посмотрел на часы. — Планерка.

Серов лежал на животе у прорези, мы вокруг него. Шёпот.

— Объект — лейтенант, — он посмотрел на меня, дав понять, что пока я спал, разведчики успели «познакомиться» с лейтенантом. Сейчас в палатке. Журавлёв подойдёт к шалашу через шибляк, оставит там вот этот свёрток. — Он показал что-то небольшое, обёрнутое в платок. — Газета румынская, неделю назад нашел на другом задании. Соскучился поди по новостям из дома. Зайдет в шалаш, увидит, подберёт. Откроет, прочитает, задержится. Пока он там читает — мы заходим. Я и Сидорин — на снятие. Прохоров прикрывает с левого фланга. Журавлёв — с правого. Огурцов — в нашей яме, не идёт.

— Если он не зайдёт?

— Подождём до двух ночи. Дальше — отход без языка.

— Понял.

— Журавлев, выдвигайся.

Журавлёв кивнул. Через несколько минут он бесшумно выскользнул из ямы и пополз через шибляк в сторону шалаша. Я смотрел, пока его силуэт не растворился в темноте. Возник он обратно через сорок минут