Гимназист. Проигравший - Владимир Лещенко

Деньги Сергею будут нужны — не прямо сейчас — но чем больше тем лучше!

И тут невдалеке от себя он увидел папахена. Павел Петрович шел по противоположному тротуару со свертками в руках; в своей щегольской, но уже испачканной размахайке, в новом цилиндре, надетом на затылок, он вид имел странный и смешной. Прямо как в комедийном старом фильме! — промелькнуло у него. Наклонившись всем телом вперед, придерживая руками свертки и кульки и сильно шатаясь, он торопливо шел, поминутно рискуя потерять равновесие. Несколько зрителей с любопытством следили за его движениями. Мальчишка из овощной лавки смотрел и ухмылялся во весь рот; извозчик, перегнувшись на козлах, видимо наслаждался зрелищем; нищая старуха, опершись на корявую палку, охала и бормотала что-то; двое мастеровых, которые шли, обнявшись, по мостовой и были сильно навеселе, остановились и многозначительно посвистывали. Барыня, идущая навстречу ` Павлу Петровичу, плюнула и перешла на другой тротуар. Мастеровые покатились со смеху; один из них крикнул: «Небось пройдет, не зацепит: не впервой, чай! Ишь, какой шаговитый!» Сергей, оторопев, смотрел на эту сцену. Павел Петрович повернулся с бранью к мастеровому и увидал сына.

— Сергей! Сережа! Сын мой! — завопил он пьяным голосом.

Забыв о свертках, он замахал ему руками; свертки рассыпались, — он бросился поднимать их, нагнулся, потерял равновесие и покатился с высокого кирпичного тротуара на мостовую. Ушибся ли он при этом, или был сильно пьян, но он делал тщетные усилия подняться, барахтаясь на земле и наполняя переулок бранью. Зрители надрывались от смеха.

— Турманом полетел! — кричал один из мастеровых, поднимая откатившийся на несколько шагов цилиндр.

— Баланец потерял! — заметил извозчик и, завидя городового, принялся нахлестывать лошадь, чтобы уехать поскорей.

— Сын мой! — взывал Павел Петрович, — Сереженька!.. Анафема!..

Сергею было бы отца жалко; но все перекрывалось глухим презрением к этому валяющемуся на улице человеку.

— Сын мой!.. Подними меня! — продолжал вопиять Павел Петрович. — Ох, ох!.. Черти, дьяволы|.

Сергей преодолевая отвращение поднял папашу и кое-как собрал барахло. Укатившийся по сторонам апельсины искать не стал — фиг с ними. Пусть пролетарьят подберет и детишек угостит — ну или водочку закусит.

Кое как они добрели до дома…

Больше всего на свете сейчас попаданец боялся отчего то что папанька рухнут и придавит его — экий амбал.

Но дотащились до жилья родителя и тот вальяжно плюхнулся на задницу в прихожей и пару минут спустя уже храпел…

Сергей прикрыл дверь и поплелся домой к себе…

* * *

Под родной крышей он так и не снимая шинель, просто рухнул на диван.

— Проникаюсь местным так сказать колоритом! — лениво процедил он полушепотом. Вот уже и в шинели как папахен в доме и вроде белье не так часто меняю…

Встал, запер дверь и снова лег ничком на диван.

Тетка подошла, постучала, окликнула. Он не отозвался. Через несколько минут за дверью послышался голос Скворцова.

— Сергей, оставь свои дурачества. Что ты изображаешь из себя убитого горем страдальца? Или ты просто кривляешься?

Сергей молчал; он чувствовал, что очень хочет в эту минуту ударить Скворцова в наглое адвокатское рыло.

— Сергей, что за невежество? — повысил голос Скворцов. — Отопри! Мать беспокоится за тебя. Так поступать — неумно и некрасиво.

Скворцов ушел; за дверью стало тихо. Сергей не двигался, впадая все глубже в состояние окаменелости. На него напала усталая дремота.

Он слышал, как сквозь сон, шепот и движенье за дверью, и такой знакомый голос:

— Можно войти?

Сергей вздрогнул, но не пошевелился.

— Можно войти? — повторился тот же вопрос.

Этот голос подействовал на него, как электрический ток.

Сергей вскочил с дивана, точно сброшенный какой-то силой, торопливо вытер глаза и отпер дверь. Вошла Белякова, веселая, жизнерадостная, во всем обаянии красоты и молодости.

«Наташа!» — снова промелькнуло у него…

— Ай, какой вы нехороший! — сказала Белякова, здороваясь и садясь. — Вы напугали Лидию Северьяновну.

Сергея вдруг охватила злость.

— Вас сюда тетка отрядила? — грубовато спросил он.

Белякова, не привыкшая к такому тону, взглянула на него с удивлением; потом, слегка покраснев от досады, сухо возразила:

— Меня никто не может отряжать… Меня просили зайти к вам, потому что вы там всех перепугали. Пойду, скажу, что вы живы, но не в своей тарелке.

И она встала, чтобы уйти. Она привыкла к тому, что при первом ее появлении, при первой улыбке хмурые лица мужчин переставали быть хмурыми, резкий тон смягчался, глаза прояснялись и блестели. Это всегда выходило само собой, и поэтому она не признавала нужным считаться с настроением окружающих, и вообще не привыкла беспокоиться. И вдруг теперь тот самый Сергей, который прежде приходил в волнение от одного ее взгляда, остается неподвижным и мрачным, позволяет себе резкий тон и глядит так холодно, почти злобно. В Беляковой заговорила оскорбленная женщина, избалованная поклонниками и поклонницами, учителями и подругами, привыкшая бессознательно повелевать, казнить и миловать по своему капризу, постоянно сознавать великую силу своей красоты, к которой она, как ей казалось, относилась с полнейшим пренебрежением.

Увидя, что она уходит, Сергей встрепенулся.

— Нет, вы посидите, пожалуйста, — сказал он дрогнувшим голосом, инстинктивно цепляясь за эту радость, так долго оживлявший жизнь его предшественника. — Я действительно нехорош… прямо скажем мне скверно. А вы посидите…

Белякова села на табурет возле двери и ждала продолжения. Она его пожалела или ей просто интересно?

Сергей смущенно и нервно потирал руки, силясь собрать расползавшиеся мысли..

— Я слышал, вы замуж выходите?

— Да… — просто ответила она.

— Поздравляю!

— Мерси… — жеманно склонила она головку

— А я вот хотел лечь с вами в постель! — вдруг сказал он и сам себе удивился. Мечтал о вас…

— Позвольте! — вспыхнула Белякова. Да как вы сме… — она запнулась чуть закашлявшись

— Ну вы же собираетесь замуж и стало быть — лечь в постель с мужем! — пожал он плечами. Что я сказал особенного? Причем вам придется делать это каждый день и беспрекословно удовлетворять его желания… («Что-то не туда меня несет⁈» — мысленно промелькнуло у него)

По фарфоровому личику прошло волной, чередуясь, выражение растерянности, злобы и насмешки…

А потом оно сменилось высокомерной издевкой.

— Для философа это неприлично, — заметила Белякова, довольная тем, что может перейти на шутливый тон, и свести все к шутке над забывшимся ухажером.

— Какой я философ? Я гимназист, — возразил Сергей, чувствуя, как от улыбки Беляковой напрягается некая часть тела. Ведь