Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 5 - Ник Тарасов

— Гусеницы, Архип, — пробормотал я, не отрываясь от чертежа. — Нам нужны гусеницы.

— Это ж насекомые такие? — хмыкнул он. — Мохнатые.

— Вроде того. Только наши будут из дерева и железа.

Я зажмурился, вызывая в памяти картинки из интернета, который в этой реальности не изобретут еще лет полтораста. Снегоходы «Буран». Танки Первой мировой. Вездеходы «ГАЗ». Всё это мелькало перед глазами, дразнило совершенством форм и материалов. Но мне нужно было что-то примитивное. Кондовое. То, что можно сделать с помощью молота, зубила и какой-то матери.

— Смотри сюда, — я ткнул пальцем в чистый угол листа. — Основа — цепь. Та самая, пластинчатая, которую мы с Анной родили. Но сама по себе она снег не удержит, провалится, как лом в прорубь. Ей нужна опора. Широкая лапа.

— Доски приколотим? — скептически спросил кузнец.

— Доски разлетятся. Лопнут на морозе от первого же удара. Нам нужен массив. Чурбаки, Архип. Дубовые чурбаки.

Я начал рисовать. Получалось грубо, но суть была ясна. Поперечные брусья, крепкие, как приклады мушкетов. Они должны ложиться на снег, распределяя чудовищный вес нашего «зверя».

— Дуб — дерево крепкое, спору нет, — почесал бороду Архип. — Но на морозе, Петрович, и дуб звенит, как стекло. Налетим на камень под снегом — и хрясь! Половину трака как не бывало.

Это была проблема. Дерево гигроскопично. Оно напитает влагу при оттепели или от пара, потом ударит мороз — и вода внутри разорвет волокна. Трак станет хрупким.

— Проварим, — ответил я, чувствуя, как решение всплывает в мозгу. — В масле проварим.

— В масле? — глаза Архипа округлились. — Это ж сколько масла надо? Ты меня без штанов оставишь, барин! То сало в цилиндры перевел, теперь масло на дрова?

— Льняное, конопляное — любое, что горит плохо, а впитывается хорошо. Можно даже дегтя добавить для вязкости. Если проварить дуб в кипящем масле, он влагу брать не будет. И гибкость сохранит. Станет как кость.

Архип помолчал, прикидывая.

— Вонища будет… — наконец изрек он. — Но дело говоришь. Как ручки для ножей пропитывают, только масштабом поболе. А цепляться чем будем? Гладкая деревяшка по насту скользить станет, как корова на льду.

— А вот тут, друг мой, вступает железо. Оковка.

Я дорисовал зубчатую скобу, охватывающую деревянный брус.

— Мы его в корсет закуем. Стальная полоса по краям, а снизу — клык. Зуб. Чтобы вгрызался в наст, крошил лед.

— Хребет динозавра, — вдруг раздался голос от двери.

Мы обернулись. Анна стояла на пороге, отряхивая снег с валенок. Щёки красные с мороза, глаза блестят. Она подошла, глянула на эскиз и сразу ухватила суть.

— Получится тяжело, Андрей, — констатировала она. — Инерция будет бешеная.

— Зато надежно, — парировал я. — Вездеход и должен быть тяжелым. Главное, чтобы не развалился.

Работа закипела такая, что чертям в аду стало бы завидно.

Лагерь превратился в гигантскую столярную мастерскую.

Я мобилизовал всех. Даже тех, кто едва ковылял. В «лёгком» лазарете, где лежали мужики с переломами и ушибами, я устроил филиал производства.

— Так, орлы! — гаркнул я, входя в палату и сваливая на пол охапку дубовых заготовок. — Хватит бока отлеживать. Кто может сидеть и держать нож — за работу.

— Да куда нам, Андрей Петрович? — заныл было Сенька, у которого нога была в лубке. — Мы ж хворые.

— Руки целы? Голова на месте? Значит, здоровы. Страна нуждается в ваших талантах. Нужно обтесать эти чурбаки под размер. Кто сделает десять штук — тому двойная пайка на ужин и чарка сбитня с медом.

«С мёдом» подействовало лучше любой патриотической речи. В палате зашуршали ножи и стамески. Люди, еще вчера стонавшие от скуки и боли, оживились. Они чувствовали себя причастными. Они не просто валялись балластом, они строили «Ковчег».

А на улице, у вагранки, творилась магия металла.

Архип, похожий на вулканическое божество, командовал ковкой «зубов». Полоса раскалялась, загибалась вокруг оправки, и потом с шипением насаживалась на деревянный брус. Дерево дымилось, обугливаясь и срастаясь с металлом намертво.

— Не перегревай! — орал я, бегая между чанами с кипящим маслом и наковальней. — Если дуб пережечь, он трухой станет!

В одном из чанов весело булькали уже готовые траки. Запах стоял специфический — смесь фритюра, дегтя и хвойного леса. Если бы ад имел кухню, там пахло бы именно так.

Я схватил клещи, чтобы вытащить очередной готовый трак из масляной ванны. Он был тяжелый и скользкий.

— Осторожней, Петрович! — крикнул Яков.

Но я поторопился. Клещи соскользнули по масляной поверхности. Трак плюхнулся обратно, подняв фонтан горячих брызг.

— Твою мать! — я отдернул руку, но капля кипящей смеси успела попасть на запястье, прямо в зазор между рукавицей и рукавом.

Боль полоснула резко, как ожог крапивы, помноженный на десять. Я зашипел сквозь зубы, тряся рукой. Кожа мгновенно покраснела.

— Андрей!

Анна оказалась рядом мгновенно, словно телепортировалась. Она схватила мою руку, стягивая рукавицу.

— Стой, не дёргайся, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений.

Она оттащила меня к сугробу с чистым снегом, зачерпнула горсть и приложила к ожогу. Холод обжег не хуже огня, но боль тут же начала отступать, сменяясь тупой пульсацией.

— Дурак, — беззлобно сказала она, глядя на покрасневшее пятно. — Куда ты лезешь голыми руками?

Она склонилась над моей рукой и начала дуть на ожог. Её дыхание было таким прохладным и щекотным. Прядь волос упала мне на руку, и это прикосновение отозвалось мурашками где-то вдоль позвоночника.

Я смотрел на её макушку, на выбившуюся шпильку, на нежную полоску кожи за ухом.

Ирония судьбы. Фельдшер скорой помощи, который латал половину лагеря, теперь стоял столбом и позволял барышне лечить себя снегом и дыханием.

— Сапожник без сапог, — хмыкнул я. — Обычное дело.

Она подняла на меня глаза. В них была тревога. И тепло. То самое, человеческое тепло, которого здесь, в ледяной пустыне, не хватало больше всего.

— Ты нам нужен с руками, Воронов, — тихо сказала она. — Голова у тебя светлая, но без рук ты чертежи не начертишь.

Архип громко заржал.

— Да я и носом могу, если приспичит, — попытался отшутиться я, но голос предательски дрогнул.

Она улыбнулась уголками губ, не отпуская