Еретики - Максим Ахмадович Кабир

Тошер подумал, озирая рвы с замерзшей водой и останки крепостных стен, что эти места до сей поры не оклемались от набегов татар и впечатлительного отца Игнатиуса они довели бы до обморока. Но у Тошера был при себе пистолет. И не было острой охоты держаться за жизнь. Жизнь была лишь рекой, несущей его к закономерному воссоединению с женой и сыном. Что касается улицы, она вынесла путника к корчме, называемой русскими kabak.

Отец Игнатий в посольском дворце наверняка уже отужинал яствами с царского стола — кукушками в меду и фаршированным гречневой кашей гусем — и выпил немало меда. Пусть проголодавшемуся Тошеру перепадет корка хлеба — он не был привередлив.

В окнах корчмы мерцал свет. Тошер поднялся по трем ступенькам и отворил тяжелую дверь. Ему в ноздри шибанул крепкий запах испортившегося мяса, привычный после посещения лавок Китай-города. Рука застыла у верхней пуговицы шубы. В корчме было холоднее, чем на улице. И светло, как в покоях дворца. Все из-за лучин и свечей, натыканных тут и там в несметном количестве. Язычки пламени колебались, словно от дыхания кого-то, кто находился в центре вытянутого помещения. Волны оранжевого сияния растекались вправо и влево. Но в зале не было никого, кто мог бы дышать. Потому что единственный человек, представший удивленным очам иностранца, лежал в гробу, водруженном на массивный стол.

Тошер приблизился. Он ничего не смыслил в похоронных обрядах московитов и был не испуган, а заинтригован. И, конечно, он не мог не подумать о гробе, у которого кричал, выдирая волосы; о сосновой лодочке, унесшей Сильвичку и ребеночка в дальние дали, под землю, куда еще ни один посол не отправлялся при жизни.

Человек в гробу, что естественно, был мертв. И, что не вполне естественно, гол. Худой, бородатый, желтый, с ввалившейся грудной клеткой, осунувшимся лицом, шишкой посреди лба и опавшими сводами глаз под неплотно закрытыми веками. Словно мертвец жульничал, играя в какую-то русскую игру, и, наперекор правилам, подсматривал за соперниками. И еще один момент не ускользнул от внимания Тошера: вместо тафты гроб устилала плесень. Пушистый грибок рос на сосне, перехлестывался через бортики и покрывал столешницу темной бесформенной скатертью, сращивая гроб со столом.

«Почему труп не одели? — задался вопросом Тошер. — Мы приходим голыми в этот мир, значит, и уйдем голыми — в этом соль?»

При виде обнаженного мертвеца Тошеру сделалось вдвойне зябко. Телесная реальность смерти его не пугала, но мурашки, заметные на хладной коже, и эта плесень заставили поежиться. Мужчине в гробу было лет сорок. Зачем его выставили в корчме, точно угощение?

Тошер потерял аппетит. Он повернулся, чтобы уйти из мертвецкой, и чертыхнулся от неожиданности. Нет, kabak вовсе не был пуст. Напротив, его переполнял народ.

Люди стояли у стен, как живая изгородь. Не увидеть их при таком обилии света было просто невозможно, и все же им удалось прятаться от Тошера. Или они вылезли из щелей только что? Как тараканы, что едва не съели иностранцев в Можайске…

Мужчины и женщины были облачены в лохмотья, не прикрывающие, а скорее подчеркивающие срам. Бесстыдно выставленные груди и чресла, сбитые в колтуны волосы, злые ухмылки на чумазых физиономиях. Здесь были калеки, опирающиеся на палки, одноногие и однорукие, вытягивающие культи со следами гангрены. Вонь немытых тел окатила Тошера. Он догадался, чьей вотчиной была корчма: юродивых, безумцев истинных и мнимых, современных Диогенов, бродячих фанатиков, выдающих моральное падение за признак истинной веры. Эти жалкие существа могли перечить русским царям и избегнуть кары; о них совсем недавно Тошер дискутировал с отцом Игнатиусом…

Юродивые смотрели на чужака глазами-огоньками; казалось, это не глаза вовсе, а осколки зеркал, отражающие свечное пламя. Они мурлыкали, кудахтали и кряхтели. У горбатой старухи изо рта текла пена, а мальчик с распухшей головой — да, среди них были и дети! — скалил непомерно длинные клыки, заставляя Тошера вспомнить небылицы об упырях, вурдалаках, заложных покойниках, одним словом, кровососах; байки, которыми его потчевал необразованный люд.

Стряхнув оцепенение, Тошер двинулся к выходу, но юродивые заслонили своими грязными телесами дверь. С вызовом, с наглецой встали поперек пути.

— Куда ж ты, барин? — спросила девка с заячьей губой и такой длинной левой грудью, что ее можно было забросить на плечо и носить как мешок; правой груди у девки не было. — Похристосуйся с нашим благодетелем, а потом ступай.

— Похристосуйся, — заворчали люди с пылающими глазами, с клыками, не умещающимися во ртах, с заострившимися чертами синюшных лиц. Их губы зачмокали, подсказывая, как именно Тошер, целовавший руку царя-батюшки, должен лобызать их мертвеца.

— С дороги, — мрачно проговорил Тошер. Он вынул заряженный пистолет — курок взвел еще в кармане. Он представил, как расскажет Сильвичке, что во время прогулок по Москве очутился в логове юродивых. Позади заскрипело, тень полезла по стене до потолочных балок. Тошер, не сводя с безумцев пистолетного дула, обернулся. Заплесневелый гроб был пуст. Грибок хранил отпечаток мертвого тела: оттиск на богохульной плащанице.

Страх расправил крылья в груди Георгиуса Тошера. Ствол дернулся. Тошер повернул голову к юродивым, словно ждал объяснений. Но юродивые лишь хихикали, морщили носы и облизывались. Тошер посмотрел через левое плечо.

Мертвец стоял у него за спиной. Веки все так же прикрывали утопшие в черепе глазные яблоки, но рот юродивого покойника был приоткрыт и черен от плесени. Скопившийся в легких воздух вышел с облачком пара и запахом болотных газов. Холодные пальцы сомкнулись на шее Тошера. Как по команде, юродивые кинулись вперед и сбили чужака с ног, в мгновение ока завладев оружием. Тошер извивался под зловонными телами и мысленно взывал, нет, не к Богу — к Сильвичке, а его щипали, щекотали и гладили, а потом разом отпустили, бросив на липком полу, и почтительно расступились.

Над Тошером, к нему спиной стоял голый мертвяк. Вдоль позвоночника тянулся набухший рубец. Затрещали кости. Тошер вскрикнул. Рубец стал раскрываться. Меж гребешками покрасневшей плоти просунулась клешня. Что-то огромное рухнуло в Тошера и заняло ту пустоту, которую он носил с собой из одной чужбины в другую.

Десятого января тысяча шестьсот семьдесят девятого года посланники Императора покинули Москву, везя с собой документы, подписанные думным дьяком, скрепленные царским целованием и благословленные придворным протопопом; подарки и что-то еще, что-то,