Еретики - Максим Ахмадович Кабир

Но помпезность корпуса не обманывала Виттлиха. В санатории он часто вспоминал украинскую деревню с неприглядным названием Болото. Самое начало войны… Сиплый кашель инвалида за стеной… Безногий дед ворочается на сене, а моросящий дождь размывает дорогу и вминает деревню в черную жижу. Там была баба по имени Катерина, и там был покосившийся сарай.

Лунный свет проникал в санаторный корпус сквозь высокие окна. В дверном проеме, соединяющем основной коридор с правым крылом здания, кто-то прошел. Дозорный? Виттлих расстегнул кобуру и коснулся люгера. Он вышел из кабинета и медленно двинулся вправо.

— Эй, кто там?

…Начало войны. Начало долгого, кровавого, победоносного шествия немецких войск. Болото. Раннее утро. Катерина, в хате которой живет гауптштурмфюрер, выскальзывает из сарая. Полная, коротконогая, с ведром в руке, она оглядывается воровато и семенит по двору. Виттлих наблюдает, отодвинув штору. Катерина бросает ведро в пустую собачью будку. Цепных псов, чтобы выслужиться перед новыми хозяевами, перерезал ее кум, нынче назначенный полицаем.

Что такое «кум»?

…В коридоре санатория царила тишина. Шаги немца отдавались эхом, в котором чудилось что-то издевательское. Глумливо зыркали со стен мозаичные спортсмены и спортсменки. Виттлих дошел до дверей, посмотрел вправо, влево, на вереницу номеров и засохшие растения в кадках. Оконное стекло отразило застывшего гауптштурмфюрера. И фигуру, быстро прошедшую у него за спиной.

Виттлих повернулся, выхватывая пистолет. Коридор был пуст. Прикидываясь привидением, трепыхалась занавеска. Кто-то открыл дверь, ведущую на смотровую площадку.

…Деревня Болото воняла так же, как санаторий: звездным раком, чумой, которую большевики призвали случайно или нарочно.

Безногий инвалид, отец Катерины, заходится в новом приступе кашля.

— Кто в сарае? — спрашивает Виттлих, выпив молоко. Лицо Катерины приобретает сероватый оттенок. — Кого ты кормила ночью?

— Герр гауптштурмфюрер, — говорит женщина, — это ребенок, семилетка. Он болен.

— Твой?

Испуганные глаза Катерины смотрят мимо офицера.

— Соседский. Родителей увезли, а я его нашла и приютила.

— Жиденок?

— Да, герр гауптштурмфюрер.

Виттлих молчит полминуты, потом произносит тихо:

— Побрей его налысо. Так будет меньше похож на еврея. И пусть уходит. Пусть идет в лес. Расстреляю, если не уйдет.

…Образы Болота, Катерины, инвалида витали в голове Виттлиха, пока он двигался вдоль смальтового панно, держа наготове люгер.

Три дня назад его пригласил в штаб-квартиру бригадефюрер Альвенслебен, возглавляющий СС и полицию генерального округа «Крым — Таврия — Симферополь». Альвенслебен не вдавался в подробности, сказав лишь, что Виттлих должен оберегать штатского, всячески с ним сотрудничать и выполнять любые пожелания.

— И это, — подчеркнул бригадефюрер, — приказ самого Гиммлера.

Виттлих отдернул шторку. За ней был просторный балкон, выходящий к озеру. У балюстрады, спиной к офицеру стоял восьмидесятидвухлетний старик, которого пресса Рейха именовала Коперником двадцатого века. Австриец, разбогатевший на изготовлении компрессорных деталей и морозильников. Унтерштурмфюрер Хельд упоминал, что старик был непосредственным участником эксперимента, во время которого заживо сгорел первый фюрер Германии Адольф Гитлер. Злые языки поговаривали, что, если бы Гитлер был жив, они бы не ввязались в войну со Сталиным.

Виттлих не любил колдунов из «Аненербе» и «Общества Туле», но признавал: оккультные книги, добытые ими, равно как и демоны, служащие национал-социализму, сыграли большую роль в захвате земель. На оккупированных территориях действовали закрытые большевиками храмы, разрешались службы. Митрополит Русской Церкви Азатота призывал верующих бороться с жидовской властью. Виттлих знал все это… но предпочел бы штыковую атаку потустороннему паноптикуму.

…до вечера он не думает о спрятанном ребенке. Он ужинает в горнице, где Катерина ночует с отцом. Когда инвалид начинает кашлять, женщина быстро говорит: «Астма, не туберкулез».

Виттлих не испытывает к ним ненависти. Жалости тоже нет. Только жгучее желание выбраться из Болота.

Катерина неосторожно выглядывает в окно. Виттлих перехватывает ее взгляд.

— Он еще в сарае?

— Он уйдет завтра. Он болен и слаб.

Виттлих морщится. Следовало еще вчера отдать ребенка гестапо.

Он встает из-за стола и шагает в сени.

— Герр гауптштурмфюрер!

— Сидеть!

Сарай похож на грубо сколоченный сундук. Внутри пахнет навозом.

— Эй, — шепчет Виттлих, напрягая зрение. В темноте угадывается смутная фигура больного мальчика. Но познакомиться с ним Виттлих не успевает: вбежавший во двор солдат говорит, что гауптштурмфюрера ждут в штабе.

«Болото… здесь, в санатории — то же самое Болото. С озером вместо сарая».

Виттлих вышел на балкон, пряча оружие в кобуру.

— Герр Хербигер.

— Гауптштурмфюрер. — Старик не обернулся. Виттлих поравнялся с ним. Впереди лежало Безымянное: гигантское блюдце из лунного серебра. Над блюдцем клубился пар.

— Что вы видите? — спросил Хербигер.

«Твою жуткую рожу», — подумал Виттлих, отводя взор от бледного, в голубых прожилках, лица.

— Озеро, — сказал он вслух.

— Что вы слышите?

…В хате Катерины, в Болоте, ночью Виттлих слышит, как кто-то царапает половицы. Возможно, скребет доски ногтями. Он представляет инвалида, ползающего по полу. Накидывает рубашку и идет в горницу.

Катерина лежит на печи, ее отец — в углу, на сене. Из-под одеяла торчат почерневшие культи. Гангрена. Виттлих отворачивается. Взгляд падает на окно. Кто-то смотрит снаружи, но, разоблаченный, уносится в темноту двора.

— Что это? — шепчет Виттлих.

— Что это? — продублировал он свой вопрос в совсем другом месте.

Туман, поднимающийся над серебристой гладью, вихрился, истончался до переплетающихся прядей. Легко вообразить, что это фигурки конькобежцев, седые призраки, выбравшиеся из-подо льда Чудского озера тевтонцы.

В тумане рождался звук.

Бом. Бом. Бом. Колокольня, погребенная под шапкой тумана, под водой, оглашала ночь звоном. От него картинки в голове становились еще ярче. Гангрена. Болото. Залитые кровью окопы. Дымящийся танк. Ребеночек в сарае.

Колокола били торжественно.

— Это, — сказал Хербигер, указывая на озеро, — победа Третьего рейха над всем миром.

* * *

В знойном мареве за окном проплывали приграничные деревеньки. Козы щипали траву. Если бы не нацистские знамена на полустанках, Валентину Ивановичу показалось бы, что нет никакой войны. Он воротился в прошлое, он снова юн и катит в Киев к тетушке Рае. Но в соседнем купе рявкнули по-немецки, мелькнула в овражке сгоревшая хата. Валентина Ивановича откинуло в реальность.

«Куда мы? — задался он вопросом. — А главное, зачем?»

Поезд мчал в неизвестность. Но эта неизвестность была лучше мучительного прозябания в четырех стенах парижской квартиры. Три года назад супругу Валентина Ивановича убил рак — не звездный рак, а самый обычный. Тогда квартира будто уменьшилась вполовину. Но с арестом Тони квартира превратилась в гроб, и Валентин Иванович гнил заживо. Больше не касался музыкальных инструментов и книг, почти не выходил на улицу. Но зачем-то брился, скоблил лезвием щеки, зная, что настанет день, и он использует бритву по другому назначению.

Откладывала финал робкая надежда. Соседка подкармливала вдовца, умоляя взять