Оревуар, Париж! - Алексей Хренов

Быстрый допрос уборщицы ничего не дал. Маленькая старушка самоотверженно обозвала Мюллера баварской колбасой и ловко плюнула ему в глаз.

— Почему баварская⁈ Я из Тюрингии! — удивился Мюллер.

Клерк раскололся сразу и до самой задницы, сдав всех: свою любовницу, внебрачных детей, левые накладные на мойку окон и вывоз мусора и даже дырку в женскую раздевалку за портьерами. Он очень хотел, но никак не мог пойти на сотрудничество со следствием в силу устоявшегося заблуждения о вывозе всех полотен в замки долины Луары. А может, и просто не знал ничего.

В какой-то момент Мюллер заметил мальчишку. Лет семь. В кепке. Тот замер на секунду в конце коридора, глядя на него, на Рота и Крюгера, и исчез за поворотом так быстро, словно его втянула сама перспектива эпохи Возрождения.

Мюллер вскинул руку.

Крюгер аккуратно, но твёрдо отвёл его палец от спускового крючка.

— Тихо, — процедил он. — Нам не нужна тут вся французская армия.

— Это всего лишь ребёнок, — буркнул Мюллер.

— Именно, — ответил Крюгер. — А дети орут громче сирен.

Затем Рот отловил смотрителя.

Им оказался худощавый мужчина лет семидесяти на вид, с выражением лица человека, который всю жизнь охранял искусство от варваров, но не предполагал, что встретит варваров прямо тут — в резиновых сапогах и с хозяйственными сумками.

Через несколько минут в зале эпохи классицизма образовалась странная композиция. На стульях, аккуратно, почти музейно симметрично, сидели привязанные клерк, уборщица и сам смотритель. Во ртах — носки, явно не соответствующие эпохе Возрождения.

Смотритель сначала сопротивлялся с неожиданной страстью. Он дёргался, шипел и, выплюнув носок на секунду, включил настоящего дурака, утверждая, что всё — решительно всё — вывезено из Лувра и что господа пришли поздно, слишком поздно, и вообще их ждёт исключительно пустота и разочарование.

— Все полотна вывезены! — прохрипел он. — Совсем все! Здесь теперь только эхо!

Мюллер слушал с каменным лицом. Рот раздражённо переминался. Крюгер наблюдал, оценивая, сколько в словах смотрителя правды, а сколько — национальной гордости.

Когда же у глаза уборщицы блеснул холодный металл ножа, смотритель резко поменял свою приверженность героизму.

Он обмяк.

— В подвале… — нехотя выдохнул он. — Есть одно полотно… Спустили в подвалы.

— Какое? — спокойно спросил Крюгер.

Смотритель сглотнул.

— Леонардо да Винчи.

В этот момент уборщица, сумевшая освободить рот, зло крикнула:

— Анри! Тряпка! Все мужчины — тряпки! Лучше бы тебе в детстве отрезали язык! И уши, и яйца заодно бы поотрезали, чем так позориться!

— Жюли, я тебя знаю половину жизни… — прохрипел смотритель обиженно.

— Всё равно, — отрезала она. — Слабак.

Рот покосился на неё с уважением.

— Нам нужен подвал, — сухо ответил Крюгер. — Пусть ведёт.

И троица в сапогах — впереди смотритель, мягко подталкиваемый пистолетом Мюллера, следом Рот и Крюгер — двинулась туда, где, по словам побеждённого хранителя, история решила переждать войну.

Конец мая 1940 года. Лувр, центр Парижа.

Однако насладиться заслуженным отдыхом местному коммерсанту не удалось.

Лёха только успел удобно вытянуть ноги под директорским столом, прикинуть, сколько весят его двести тысяч франков — он решил честно поделить пополам с владельцем копий — в пересчёте на моральное удовлетворение, как дверь снова скрипнула. Оказалось, это не Анри. Голосов не было. Было ощущение, что в кабинет не вошли, а аккуратно просочились двое.

Первый — узкое лицо, аккуратная бородка, пенсне. Второй — молчаливый, прямой, как линейка, с жёсткой складкой в глазах.

— Мы представители швейцарского культурного центра, — начал бородатый с небольшим и мягким поклоном. — Базельский художественный музей. Искренне озабочены состоянием ваших экспонатов и хотим предложить посильную помощь.

— Доктор искусствоведения Герхард фон Шпангель, — представился он.

— Его ассистент Отто Кноблох, — добавил второй коротко.

Лёха медленно повернул к ним голову.

— Хотите прикупить что-то по случаю? — спросил он, лучась недоброжелательностью. — Недорого и сразу.

— Ну что вы… — обиженно начал свою тираду доктор. — Мы предлагаем безвозмездную помощь оказавшемуся в беде музею перед лицом врага для…

— Подают за углом, на площади, — оборвал его Лёха. — Деньги с собой есть? Что хотели? Скульптуры, статуи, картины, золото Людовика?

Доктор нервно поправил пенсне и уставился на Лёху, развалившегося за столом.

— До нас дошли слухи о бедственном состоянии творения Леонардо да Винчи, его несравненной Джоконды, и мы считаем своим долгом…

— Охрана! — громко крикнул Лёха. — Выведите блаженного на улицу!

Кноблох шагнул вперёд, мягко, но решительно отодвинул доктора, попутно ткнув его под рёбра для прерывания словесного поноса.

— Что и сколько? — спросил он без эмоций.

Лёха сразу оживился и демонстративно нацепил самое приветливое выражение из своих лиц. Окружающим при этом иногда хотелось съесть лимон, видя такое искреннее участие.

— Недорого. Два миллиона. Наличными. Естественно, с оформлением всех бумаг и под расписку о временном вывозе на сохранение.

Кноблох кивнул, не моргая. Доктор побледнел.

— Это невозможно! — прошептал Шпангель. — Два миллиона!

— Тогда о чём говорить с такими нищебродами? — развёл руками Лёха, лучезарно улыбаясь. — А чего вы сюда припёрлись? Красть моё время?

Он поправил халатик с надписью «Directeur» и, не торопясь, встал, продефилировал через кабинет, поманил парочку и немного приоткрыл ящик.

Эффект получился мощный.

У профессора задрожали губы, и пальцы стали нервно перебирать полы пиджака. У лейтенанта взгляд стал прицельным, как у снайпера перед выстрелом.

— Это… — выдохнул Шпангель. — Это подлинник?

— Нет, бл***ть! — не удержался от сарказма иновременный торговец антиквариатом. — А вы думали, я тут репродукции коллекционирую?

Лёха захлопнул крышку и неторопливо достал саквояж.

— Вот смотрите. Задаток от ваших же страховщиков.

Он открыл саквояж. Пачки франков весело зашуршали, как сухие листья в осеннем парке.

Парочка неверяще уставилась на бумажное изобилие, затем быстро переглянулась.

В кабинете стало очень тихо. Даже карта Франции на стене, казалось, затаила дыхание.

Короткий, но жаркий и упорный торг занял минут десять. Цифры плавали в воздухе, сходились, расходились, заходили на цель и сбрасывали свои аргументы, как пикирующие бомбардировщики над узлом сопротивления.

— Шестьсот тысяч, — наконец произнёс Кноблох. — Наличными. Сейчас.

Шпангель схватился за сердце.

— Под расписку, — тут же уточнил Лёха, не меняя тона. — С формулировкой о временном вывозе объекта на ответственное