Еретики - Максим Ахмадович Кабир

Вряд ли в разоренном Великоалександровском районе отыщется столько телят.

— Оно пришло вместе с метеоритом, — сказала зачарованно Николетта. — Метеорит сотворил озеро, а Сдвиг перенес его в наш мир. Но оно всегда присутствовало здесь. Его шипы прорастали из египетских мумий, отдаленно похожих на людей, и из обледенелых мамонтовых туш, а однажды в Индии поймали тигра, чья морда была скоплением шевелящихся шипов…

— Не разговаривай так, — сказала Тоня, хмурясь.

— Как? — усмехнулась Николетта. — Так, словно я — не ребенок, а паутина в углу Тагх-Клатура? Так, словно из внешних сфер придет музыка и Отец Зеленой Гнили восстанет?

Николетта расхохоталась и ударилась лицом о стекло, расквасив нос и выбив передние зубы. Вместо того чтобы броситься на помощь раненому ребенку, Тоня вперила взор в бога.

Его раздутое овальное тело покоилось на коротких колоннах сужающихся книзу ног. Плоть в просветах между отростками была губчатой, цвета освежеванного мяса. И снова Тоня подумала о микроскопе, но уже не о волосах на предметном столике под объективом, а о… вши.

Гигантский эктопаразит шевельнулся за церковью.

— Внизу, — прогундосила Николетта. — В кромешной тьме среди водорослей, на дне, в стоячей воде, он ждет пробуждения.

За миг до того, как рухнуть назад в реальность, в свое тело и резко сесть на койке санатория, Тоня увидела чудовищную морду бога, гибкий, медленно выворачивающийся наружу рукав хобота, его красную изнанку, крючки в слизистой и пару игл — зубов-стилетов…

Тоня увидела то, что собирался призвать папа, и уставилась на пустую отцовскую кровать.

* * *

Маша кралась в тени кипарисов, таких же чуждых здесь, в голой степи, как и горстка величественных корпусов, как круглое озеро, как сама Маша. Она родилась, чтобы быть счастливой и жить в нормальной стране, например в Румынии. Михай сказал, там есть король. Короли ассоциировались у Маши только со сказками, которые читала ей мама. Значит, Маша будет принцессой, а Михай — принцем. И никогда ее не ударит.

Маша застыла, услышав шорох подошв об асфальт. Она попыталась слиться с темнотой, но зоркие глаза обнаружили ее, встревоженный голос окликнул:

— Стой, кто идет?

Клацнул затвор. Маша спешно выбежала к фонарю.

— Свои! — сказала по-румынски. — Повариха я, Мария.

Солдат опустил винтовку. Она сдавленно улыбнулась, узнав товарища Михая, Гинею. Было видно, что и Гинея чувствует себя лишним в советском санатории. В его позе читалась даже не тревога, а с трудом контролируемый ужас.

— Чего не спишь?

— У меня с Михаем встреча.

— Иди, — помедлив, буркнул Гинея и продолжил ночное дежурство, а Маша устремилась к грязелечебнице.

В вестибюле — слово, которое ни разу не срывалось с Машиных уст, — умерли комнатные растения. Девочка, собранная из стекляшек, прыгающая через скакалку, тоже казалось мертвой: карлица-упыриха, готовая сигануть со стены, обмотать скакалкой нежную шею жертвы. Маша сказала себе, что это потеки на панно, а не клыки во рту девочки. Она скользнула в коридор, где двери чередовались со стульями, и окон с призрачным лунным светом хватало лишь на то, чтобы не расшибиться о кафель.

Маша сбавила шаг, оглушенная собственным топаньем по липкому полу. Она шла, выпрямив спину, стараясь не озираться, но дверные проемы притягивали взгляд. Она увидела помещение для гидротерапии, душ Шарко, шланг, лежащий на плитке, как затаившаяся гадюка змееголового Йига из книжки про команду Тимура. В полоске холодного света ползали какие-то насекомые с твердыми панцирями и гадкими усиками. Маша стиснула зубы и сосредоточилась на двустворчатой двери впереди. Пересекла коридор, потянула за металлические ручки.

В комнате для лимфомата горел ночник, но его алюминиевая шея была перекручена, и лампочка светила в стену. На кушетке гнили грудой бинты и компрессионный трикотаж. Маша споткнулась о глупую мысль: у этой комнаты варикоз, вздувшиеся вены вьются по кафелю и потолку. Она почувствовала облегчение, заметив фигуру в углу. Михай спрятался, чтобы разыграть ее, он такой весельчак. Сейчас он ухнет совой, а она притворится разозленной и стукнет его кулачком в грудь. Потом он скажет, что это не вены, а провода, что ей нечего бояться, и поцелует страстно…

— Я пришла.

Фигура не шевельнулась.

Ну, шутник!

Маша прикинулась, что не видит человека в углу. Она прогулялась к лампе, размышляя, охота ли ей целоваться в этой антисанитарии: под ногами хлюпали лужи и разбегались жужелицы и прусаки. Но что еще делать? Она ведь хочет попасть в страну, где есть король…

Маша оторвала ночник от засаленной поверхности тумбы, повертела в руках и резко повернулась, направив свет на Михая.

Но это был не Михай. Это пропавший несколько дней назад немец стоял в темноте, пуча глаза, черные глаза на белом от грязи лице.

Дрянь, которой он намазался с головы до ног, пошла мелкими трещинами. Он напоминал дикаря. Представитель высшей, как это называлось в оккупационных газетах, расы стал первобытным охотником со взглядом дегенерата. Обваленный в грязи член торчал под впалым животом, не больше половинки мизинца.

Маша ойкнула. Словно только сейчас обнаружив ее присутствие, Кассовиц сместил взор и приоткрыл рот. Отросток длиннее полового органа подергивался над бровью офицера, вылезший из черепа. Унылый треск голосовых связок переполнил чашу Машиного терпения. Она развернулась, чтобы бежать прочь — вместе с ночником, вместе с образом сумасшедшего Кассовица, который преследовал бы ее во снах до конца жизни, если бы Маше повезло жить и спать впредь.

Лампочка выхватила из тьмы пещерную морду в таком же белом гриме, как у Кассовица. Пальцы сомкнулись на горле Маши. Губы существа раздвинулись, демонстрируя влажно блестящие зубы.

— Михай, — попыталась выговорить Маша. Но принц душил свою принцессу, и все, что было Машей, вытекло и пропало, ушло в страну без королей, и что-то новое, темное наполнило телесную оболочку.

Из грязелечебницы Маша и Михай вышли, держась за руки. Отбрасывая сдвоенную тень, они зашагали к озеру и растаяли в сумерках зачинающегося дня, а за ними, отталкиваясь от асфальта всеми четырьмя конечностями, посеменил оберштурмфюрер Кассовиц.

* * *

Утром отец не явился на завтрак. Тоня, обычно принимавшая пищу в своей комнате, вошла в столовую. Парочка офицеров даже не посмотрела на нее. Виттлих, похудевший еще сильнее, грыз фильтр сигареты. Хельд орудовал ложкой, механически поглощая пюре. Их подавленный, потерянный вид потешил бы Тоню, но, учитывая обстоятельства, ей было не до злорадства.

Сколько человек пропало ночью? Остался ли тут вообще кто-то, помимо Тони и двух эсэсовцев?

«Хербигер. Он-то никуда не денется…»

— Где мой папа?

Виттлих дернул щекой. Его глаза слезились. Аллергическая реакция на