Воевода - Денис Старый
Но самое главное, что я для себя понял, — что крылатые гусары это, прежде всего, идеологически правильно. Ангелы, защитники земли русской. А если ещё и придумать особую клятву… Еще и крест Андреевский, чтобы он точно отличался от того, который напяливают на себя крестоносцы.
— Продолжайте! Зря ли трёх гусей забили на перья! Перед выходом в Броды, крылья должны быть приторочены у всех, кто к бродникам отправиться, — сказал я, а сам направился к Любаве.
Если думать о флаге и о накидке для наших гусар, то это только к ней. И вот пока шёл, а девушка в это время была на строительстве береговых укреплений, почти что передумал делать накидки. Они же закроют брони.
Разве же грозные доспехи, ламинарные, не только с пришитыми пластинами, но ещё и клёпаные, разве сами по себе не будут устрашать врагов наших? А вот стяг на пике нужно делать обязательно с крестом. Чтобы на конце длинного копья обязательно висел треугольничек, внутри которого этот крест будет развеваться, и каждый его увидит.
Любава пробурчала, что все в работе. До сих пор недовольная, что уезжает Лучан. И сколько он ее не уверяет, что вернется обязательно, нервничает девка.
— Ну что у тебя? — спросил я у Лепомира, который был следующим в моем плотном графике.
Тот стоял над деревянным чаном с вязкой белесой жидкостью. Выглядел при этом, как взаправдашний колдун над своим зельем. Мне даже показалось, что этот мудрец читает какие-то заклинания.
— Чутьё у тебя, воевода, вот как только первый лист бумаги делать собрался, так и ты тут, — пробурчал вечно хмурый Лепомир.
На самом деле, ему есть из-за чего хмуриться. Жена его всё-таки этой ночью вновь посетила Евпатия Коловрата. И, скорее всего, рогоносец об этом знает, но делает вид, что не в курсе событий.
Жалко его. Хотя жалеть мужчину — это как требовать от женщины мужественности. Конечно, можно, но чувство, что это не совсем правильно, никуда не уходит.
Впрочем, нужно по этому поводу обязательно обратиться к бабке-Ведунье. То ли мне показалось, то ли действительно Лепомир взглядами одаривал одну из новоприбывших девушек. И если это так, и ему кто-то приглянулся, то нужно их срочно сводить между собой.
Меня коробит от того, что я превращаюсь скорее не в воеводу, а в сваху. Но иначе попросту нельзя. И Лепомир для меня очень важен уже потому, что он буквально за четыре дня смог проконтролировать и сам поучаствовать в создании мастерской по производству бумаги. И про порох он знает, как бы не больше меня. Уже все подготовил к его изготовлению. Каждый день следит за тем, как заполняются селитряные ямы и периодически сверху подогревает эти ямы. Обещает, что к осени сколько-то селитры будет.
Говорить же лишний раз о том, насколько важен и для меня, и для всей будущей системы пропаганды Евпатий Коловрат, — это только лишь тратить время. А времени у нас как раз-таки нет. Это очень ценный ресурс.
Тем временем, Лепомир ещё раз помешал большую кадь с вязкой жидкостью, окунул в это всё лоток. Изъял его и дал стечь излишкам жидкости.
Однако руки у рогоносца тряслись, и в итоге вылилось из лотка почти всё то, что должно было застыть и стать бумагой.
— Дай я сам сделаю! — сказал я, вырывая лоток из рук огорчённого, готового, как тот ребёнок, расплакаться, Лепомира.
— Ты должен заставить Земфиру и Коловрата… — сжав кулаки, пытался требовать Лепомир.
— И, конечно, я этого делать не буду, — сказал, отрезал я, но решил добавить: — Пока кто другой не увёл Заряну, иди к ней.
Было видно, что рогоносец хотел мне ответить что-то, в его понятии жёсткое и принципиальное, но понурил голову.
— Если ты уже сегодня, вот сейчас, когда загрузишь все лотки с бумагой под пресс, пойдёшь и будешь со всем своим усердием пользовать Заряну, которой ты люб. И тогда косо глядеть на тебя не станут. А, может, и жена твоя подумает, что зря грешит прелюбодеянием, — решительно сказал я.
Лепомир стоял в прострации, смотрел невидящим взглядом в пустоту. Наверное, решался. А потом резко, так что я дёрнулся, и лоток упал в белёсую жидкость, он выскочил из мастерской.
— Реалити-шоу, мля, а не русская община, готовящаяся воевать с ордынцами, — пробурчал я, закатывая рукава своей рубахи, чтобы найти всё-таки этот лоток и сделать первый лист бумаги.
Не сказать, что продукт выходит сплошь дешёвый и технология проста. Это хорошо, что мы смогли быстро чуть видоизменить ремни к водному колесу, поставить деревянную трубу и долгое время под относительным напором размывали всё то, что было положено в чан, в котором я сейчас и купаюсь руками.
Прежде всего это, конечно же, лён. Весь лён, все непригодные для ношения вещи, всю мою одежду, всё изъято и у береговых, и у жителей Островного. Добавили немного извести, чтобы иметь возможность хоть как-то растворить всё это. А потом мало того, что под напором размалывали, еще и долго и упорно мешали. Получилась слегка белёсая вода, но вязкость в ней присутствует.
И всё же я зачерпнул лоток размером с бумажный лист А3, ну или около того. Аккуратно положил его на подготовленную полку. Сверху на немудрёной деревянной конструкции находился каменный пресс, выполненный из старых жерновов.
Я снял с крючка верёвку и медленно опустил пресс на бумажный лист. Небольшие излишки воды растеклись, жидкость готовится превратиться в бумагу. И обязательно это сделает.
Я подумал и решил тут же к процессу привлечь кого-нибудь из явной молодёжи. Есть у нас и одиннадцати-, и двенадцатилетние парни, которым всё-таки рановато участвовать в каких-то боевых действиях, хотя учиться этому необходимо, но вот постоять так вот рядом с прессом, подождать часок, а потом изъять заготовку на лист бумаги и отправить на сушку возле разведённого очага — это уж точно под силу.
Ну что ж, вот теперь у нас есть и бумага. Причём справились мы и без крахмала, как это делали в Европе. Я уверен, что генуэзцев обязательно заинтересует и технология, и бумага как товар. Для
