Еретики - Максим Ахмадович Кабир

— Вы представляете последствия?

Хербигер повернулся к Тоне, задавшей вопрос.

— О, милая моя. Прекрасно представляю. Впрочем… пусть воображение отдохнет. Маэстро, приступайте.

Валентин Иванович не шелохнулся, заколдованный блеском своего творения.

— Хельд, — небрежно приказал Хербигер. — Поторопите гения.

Помешкав секунду, унтерштурмфюрер подошел к пожилому музыканту и махнул пистолетом.

— Или мы отдадим вашу красавицу голым товарищам. — Глаза Хербигера сверкнули.

— Папа, нет.

Валентин Иванович улыбнулся слабо и отнял руку. Хельд повел его к морбидиусу. Гинея прикусил губу.

Валентин Иванович тряхнул головой.

«Безумцы! — подумала Тоня. — Чертовы маньяки!»

Валентин Иванович посмотрел поверх крышки морбидиуса на озеро: оно показалось ему логическим продолжением деревянной машины. Он чувствовал взгляд дочери, прожигающий затылок — вот-вот займутся пламенем волосы. И еще один взгляд чувствовал пожилой музыкант. Взор бога, сковавший волю. Не христианского бога, который ютился в церквях царской России, любил куриные яйца к Пасхе, стыдился секса и требовал от паствы смирения. То смотрело на изобретателя злобное, плотоядное божество, упавшее со звезд, случайно вынутое революцией из непредставимых миров по ту сторону реальности.

Валентин Иванович положил руки на клавиатуру. Придавил педаль стертой до дыр подошвой.

Тоня, Виттлих, Хербигер и остальные увидели, как прислужники Глааки, голые, бледные призраки, одновременно отворили рты и задрали к небесам руки. Жмущиеся к зданию румыны вскинули автоматы.

— Без паники! — рявкнул Хербигер. — Начинайте, маэстро, иначе…

Морбидиус запел в ночи. Фантазия Тони нарисовала трубы над музыкальным инструментом. Потусторонний гул выдувался из короба, как дым, но он не уходил вверх, к загадочным созвездиям, к луне кисти Архипа Куинджи. Неописуемая мелодия словно перехлестывалась через перила, сочилась сквозь балясины… и текла по аллее, омывая застывшие силуэты одержимых. Чтобы слиться с Безымянным в экстазе. Соитие искусства и древнего ужаса.

Страх ввинтился под ребра Тони, свел скулы Гинее, скрутил желудок Виттлиху.

Пальцы Валентина Ивановича скользили по клавишам, активируя пластины. Он вновь был молодым — он перенесся из санатория в город с названием Ревель. В этом театре неплохая акустика! А главное, там, за спиной — малышка Тоня. И Тонина мама. И все еще можно исправить. Всех спасти.

Дети глины и кошмарных колоколов напряглись, привстали на цыпочки. Из овальных пастей раздался звон. Он стал частью с трудом считываемой мелодии.

— Да… — проворковал Хербигер, выбегая из-за кафедры. Он перегнулся через ограду — как хотелось Тоне пинком отправить подонка в недолгий полет! Но голос морбидиуса парализовал мышцы.

— Господь из ила! Приди! Восстань! Я повелеваю тебе!

И ночь осветилась.

* * *

Колыбель Глааки исторгла лучи света, будто под водой зажглись прожектора. Тонкие белые столбы вознеслись к звездам, формируя нечто вроде античных руин, колонн древнего храма. Среди этих световых бивней заворочалась темная фигура, проекция, дрянь, покрытая длинными шипами.

Отростки забесновались на телах ее рабов. Колокольный звон нарастал, и, подчиняясь Валентину Ивановичу, музыка морбидиуса достигла дьявольского крещендо и вырвалась до оглушающего и ослепляющего фортиссимо. В нем, как трупы в нацистском крематории, сгорали обертона.

Свет поднимал к созвездиям Глааку. Бесплотный гость из космической черноты взмывал на волнах неистовой музыки и доисторического звона. Чудовищная вошь парила над Безымянным. И, приветствуя ее, Хербигер забился в экстазе.

— О, пытающий, мучающий, иссушающий, пожирающий, опустошающий, истязающий… О, Глаака истинный!

Валентин Иванович отнял пальцы от клавиатуры и посмотрел сквозь них на левитирующую тварь. Он позволил музыке звучать без посторонней помощи. Раз, два, три. Плечи Валентина Ивановича приподнялись, шея вытянулась в предвкушении.

Сквозь гул, едва слышные, хрупкие, но постепенно крепчающие, распускающиеся фантастическими цветами, донеслись детские голоса. Хрустальный хор, поющий из запредельного.

— Нас утро встречает прохладой, нас ветром встречает река…

Хербигер и эсэсовцы, кажется, ничего не замечали, но Тоня уставилась на морбидиус. Она знала эту мелодию. Песня из наивного и пафосного советского кинофильма всегда рисовала в ее эмигрантской голове картины той странной и страшной Родины, которую она и не помнила почти; того в равной степени пугающего и чарующего края; холодного, храброго, замученного, терпеливого, немыслимого.

— Не спи, вставай, кудрявая! В цехах звеня, страна встает со славою на встречу дня… — Ангелы, херувимы тянули слова Корнилова, навечно тридцатилетнего поэта, расстрелянного за участие в троцкистском заговоре. Большой симфонический оркестр разливал музыку Шостаковича, неукротимую, размывающую тьму озера.

Рядовой Гинея понял: происходит что-то удивительное. План Хербигера трещит по швам! Гинея порывисто обнял изумленную Полину. Хоть бы он не ошибся!

Шостакович был капелью, велосипедными звонками, гудками просыпающихся заводов, поливочной машиной, на заре орошающей широкие проспекты, был шлангами, смывающими грязь с натруженных грузовиков. Теперь и фашисты слышали это. Троянский конь бил копытом под полированной крышкой музыкального инструмента. Один за другим останавливались пластинки, вручную вырезанные мастером: слепки из шеллака монгольских жуков. Один за другим гасли черные лучи, возносящие вошь над Безымянным.

Виттлих поднял взгляд к небу. Оно светлело, хотя облака скрыли луну и звезды.

«Ты обгадился, старик», — подумал Виттлих злорадно.

Глаза Валентина Ивановича наполнились слезами. Он тоже смотрел вверх, словно видел музыку, струящуюся из незримых труб-дымоходов. И сквозь эту музыку он увидел, как громадная туша Глааки замерцала, обрушилась в озеро и ушла на дно меж истончающихся лучей, не подняв брызг и не потревожив зеркальную гладь озера.

Валентин Иванович плакал от счастья и переполняющей сердце любви ко всему сущему. Пластинка, найденная в актовом зале санатория и аккуратно встроенная им в музыкальный инструмент, выпускала на волю флейты и скрипки. Советская песенка низвергла древнего бога в преисподнюю. Какая ирония!

Хербигер наконец-то оторвал взор от озера и повернул к морбидиусу перекошенное яростью лицо. Под белоснежной кожей змеились вены, словно реки во льду.

— Что ты натворил, еретик?

— Это не я, — сказал Валентин Иванович, улыбнувшись дочери. — Это Шостакович. Вместо топора, милая моя. Вместо топора.

Хербигер двинулся на музыканта. Одновременно внизу, за оградой балкона, заголосили румыны. Виттлих и Хельд кинулись к перилам.

— Горячее и бравое бодрит меня. Страна встает со славою…

— На встречу дня! — спел Валентин Иванович, глядя в глаза приближающемуся Хербигеру.

Колдун зарычал и вцепился музыканту в лицо растопыренными пальцами. Боль, какой Валентин Иванович не испытывал прежде, пронзила его тело. Арктический холод вливался в организм сквозь пальцы Хербигера. Кровь стыла в жилах… в прямом смысле слова. Мозг леденел. Конечности скрючились. Легкие отказались подчиняться, будто снегом наполненные до краев. Валентин Иванович ослеп. Но, лишившийся зрения, он увидел последний в своей жизни образ: лицо супруги, улыбающейся ему из зрительного зала. И столько тепла было в этой улыбке, что даже