Год урожая 5 - Константин Градов

— У тебя. В изолятор. На верхнюю полку.

— Павел Васильевич, у меня там и так антибиотики Дымову обещанные.

— Раздвинь. На неделю раздвинь.

— Раздвину.

Артур привёз свою партию через неделю: небольшой ящик, едва крупнее обувной коробки, как раз в багажник его машины. Привёз ночью, поставил у меня в сенях правления; оформление шло на следующий день.

Зинаида Фёдоровна работала со своими бумагами в среду, у себя в бункере, между сменами по молоку. Я зашёл к ней с папкой и с двумя накладными, корытинской и артуровой. Она села, надела очки. Прочитала первую, потом вторую. Глянула поверх очков на меня.

— Павел Васильевич. По первой всё чисто. По второй я проведу как поступление от «опытного хозяйства» через хоздоговор. Тема: профилактика йоддефицита коровьего стада. Финансирование за счёт колхозной прибыли по молочной линии. Бумага будет за пятницу.

— Зинаида Фёдоровна, мне важно, чтобы две накладные между собой не пересекались по бумагам.

— Не пересекутся. Я их разнесу по разным журналам. Никто потом руками не сведёт без меня.

— А если без Вас?

— Тогда никак.

Она сняла очки, положила на стол. Очки у неё были новые. Артур достал из Москвы, тонкая металлическая оправа, чуть лучше предыдущих. Она ещё к ним не привыкла, держала за дужку аккуратно, как держат чужое.

— Павел Васильевич. — Она помедлила, выбирая слово. — Я двадцать восемь лет в бухгалтерии. Я по проводкам читаю историю человека лучше, чем по лицу. У Вас в этом году было четыре проводки, которые я не понимаю до конца.

— Какие?

— Первая: книги и методички по дозиметрии через сельхозинститут, в августе. Я тогда решила, что это для Мишки. Теперь уже не уверена. Вторая: поездка к Кравченко через командировку в обком, у меня по командировочным был задан вопрос. Третья: наряд на ремонт детских площадок весной восемьдесят шестого, заложенный в декабре. И четвёртая: вот эта. Йодид. Пятнадцать тысяч таблеток плюс пять.

— И что Вы об этом думаете?

— Я думаю, Вы что-то готовите. И ещё я думаю, что Вы не хотите, чтобы об этом думали другие.

Я не отвечал.

— Я никому не скажу, — добавила она. — Я просто хотела, чтобы Вы знали: я заметила. Я считаю: лучше, если Вы знаете, что я знаю.

— Спасибо, Зинаида Фёдоровна.

— Бумага за пятницу.

Она вернула очки на нос, открыла журнал, провела карандашом по графе. Разговор был закончен.

В феврале установились настоящие морозы: минус двадцать с лишним, ровно, без оттепелей. Семёныч приходил утром, отогревался у печки в правлении, грел руки, пил чай с антониньим вареньем. Поговорить с ним я выбрал четверг, после обеда, когда контора пустеет: Зинаида у себя в бункере, Нина в школе с шестым классом, девочки-делопроизводители ушли на обед.

— Семёныч.

— Павел Васильевич.

— У меня к тебе разговор по тем ящикам, которые ты у себя в изоляторе сложил.

— Я думал, ты раньше спросишь.

— Я выждал.

— И сейчас спросишь?

— Спрошу.

Он сел напротив. Достал кисет, не доставая трубку, просто кисет в руке, как держат, когда есть что в руках держать. Семёныч табак не курил с шестьдесят третьего, но кисет таскал старый, отцовский.

— Павел Васильевич, — он говорил спокойно, — я с тобой уже семь лет. Я по тебе считываю: когда ты говоришь, и когда ты не говоришь, и когда ты ходишь по двору в десять вечера, чего не делаешь обычно. Я в этом году тебя видел в таком три раза. После Кольки раз. После Андрея в Курске раз. И вот сейчас, с начала декабря, постоянно.

— Заметно?

— Только тем, кто смотрит. Я смотрю.

— Семёныч, мне нужно, чтобы в мае ты по моему сигналу за неделю раздал по селу таблетки. Взрослым целая. Детям по возрасту, через Варвару в ФАПе. Не на твой глазомер; через медичку, по её прививочному журналу. По графику «весенняя профилактика йодной недостаточности по щитовидке». Бумаги Зинаида выпишет. С Варварой я договорю отдельно. Ты раздаёшь по взрослым и держишь общий учёт.

— По всему селу?

— По всему. И ещё по сети. Я с председателями договорюсь. Через тебя пойдёт инструкция.

— Павел Васильевич, — он подержал паузу, — йодид на коров это нормально. Йодид на людей это другое.

— Это другое.

— Ты мне говоришь, для чего?

— Не скажу, Семёныч. Поверь, надо.

Он смотрел в стол. Потом поднял глаза.

— Павел Васильевич, я тебе один раз отцовский кисет в руки не отдавал. А сегодня отдам.

Он положил отцовский кисет на стол между нами. Это был жест, которого я за семь лет от него не видел. Кисет лёг ровно, прямой нитью к моей руке. Старая кожа, тёмная, потёртая по углам.

— Это значит: да, — сказал он. — По селу. По сети. Когда дашь сигнал, за сутки разнесу. И вопросов не буду.

— Спасибо, Семёныч.

— Только одно.

— Слушаю.

— Если ты ошибаешься, никто не пострадает. Йодид мягкий, передоза по разовой дозе человек получит, только если жрать пачку. Это я для себя проверил. Книжку взял в библиотеке института, где Андрей учится. У них есть. Прочитал.

— Хорошо, что проверил.

— Павел Васильевич, — он впервые за разговор слегка улыбнулся уголком рта, — я ветеринар. Я обязан проверять. Не то отравлю, ответ держать.

Он взял кисет обратно, спрятал в карман ватника. Поднялся.

— Когда сигнал какой?

— Я тебе скажу: «Семёныч, начинай». Без других слов.

— Принято.

Он вышел. В сенях прошуршал валенками (Семёныч валенки носил без галош, не любил их). Дверь хлопнула. Я остался один.

Кисета на столе не было; он его забрал. Но след от того, что он там лежал, в воздухе остался ещё минуту. Я сидел и думал, что в этот февральский четверг у меня прибавилось ещё одного человека, который без слов, без понимания встал на ту же сторону, что и я.

В оставшиеся февральские дни я поехал по сети: к Тополеву в среду, к Медведеву в пятницу, к Ивлеву в субботу. С каждым говорил коротко и одинаково. На весну, говорил я, будет плановая профилактика по щитовидке на гречишных полях; ветеринарная линия, под нашу инициативу; Семёныч у меня всё подготовит и пришлёт инструкцию; будьте готовы за сутки раздать по селу. Тополев