Патруль 5 - Макс Гудвин

— Как в детстве, — сказала Ира, глядя на огонь. — Мама с папой возили меня в лес. Мы жарили сосиски, пили чай из термоса, а потом возвращались домой, уставшие и счастливые.

— А теперь ты со мной, — ответил я. — Тоже уставшая и счастливая?

— Самая счастливая, — улыбнулась она.

В электричке назад она уснула у меня на плече, и я сидел, боясь пошевелиться, чувствуя, как в груди разливается что-то тёплое и большое. За окнами мелькали огни — мы возвращались в город, но возвращаться не хотелось. Хотелось, чтобы эта электричка ехала вечно.

В эту неделю дома нас ждала обычная наша жизнь. Утром Ира уходила на рабочее место, а я оставался один на один со своими мыслями и впервые за долгое время не знал, чем себя занять. Перебирал вещи, листал оставленные бывшим хозяином особняка книги, смотрел в окно на соседние элитные домики. Безделье было непривычным — после Хантов, где каждая минута была на счету, такая тишина казалась почти неестественной.

Я даже начал готовить на нас двоих. А Ира смеялась, когда в первый раз попробовала мои кулинарные эксперименты, но ела всё и хвалила. А вечерами мы смотрели фильмы, закутавшись в то самое тяжёлое одеяло, и я рассказывал ей про Ханты — без подробностей, просто про город, про людей, про Енота, который теперь в больнице.

— А он поправится? — спрашивала Ира.

— Поправится, — отвечал я.

Она не расспрашивала о том, чем я там занимался. Знала, что не расскажу. Знала и принимала.

Как-то утром мы пошли в дом деревянного зодчества. Ира давно говорила, что в Златоводске есть такое место, но всё никак не могли выбраться. А тут погода выдалась солнечная, та, последняя, предзимняя, когда воздух прозрачный, а солнце светит, но не греет.

Дом стоял в центре, на тихой улице, спрятанный за стволами старых тополей. Двухэтажный особняк из тёмного дерева, с высокой крышей и башенкой, уходящей шпилем в небо. Резные наличники, балкон на фигурных кронштейнах, окна разной формы — где прямоугольные, где арочные, где тройные, с мелкой расстекловкой в верхней части, как бывает в старых европейских особняках.

— Красиво, — выдохнула Ира, останавливаясь напротив.

— Это модерн, — сказал я, сам удивляясь, откуда во мне это знание. Наверное, из какой-то старой передачи, что листал когда-то ночами. — Начало двадцатого века. Архитектор Крячков, кажется. Он такие дома по всей Сибири строил.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Ира.

— Солдат всё знать должен, — улыбнулся я. — Особенно если солдат в Златоводске живёт.

Внутри пахло старым деревом а ступени и полы скрипели под каждым шагом. Но сама экспозиция оказалась не очень большой. На стенах висели наличники от самых простых, крестьянских, до богатых, купеческих, с затейливой резьбой, с солярными знаками, с растительными орнаментами. Ира ходила между ними, разглядывала, трогала пальцами резьбу, словно пыталась прочитать письмена давно ушедших мастеров.

— Смотри, — сказала она, останавливаясь у одного наличника. — Здесь солнышко вырезано. И волны. И птицы какие-то.

— Солярные знаки, — ответил я, вспоминая слова экскурсовода. — Древние символы. Солнце, вода, земля. Чтобы дом охраняли.

— Чтобы дом охраняли, — повторила она задумчиво и посмотрела на меня. — У нашего дома есть такие знаки?

— У нашего дома есть я, — ответил я.

Она улыбнулась, и мы пошли дальше.

Еще на входе покупая билет и выбрав молчаливое созерцание, а не экскурсию, до нас всё же доносились слова экскурсовода который водил нескольких человек показывая и рассказывая им о «дереве»:

— А это наш знаменитый купец Зубов, — говорила экскурсовод, указывая на портрет бородатого мужчины в сюртуке. — При нём Златоводск расцвёл и был переименован из старого названия «Томск». По преданиям с его слов, Томск звучало как-то мрачно, томно и темно. Зубов возглавил Златоводскую вторую купеческую гильдию, построил завод, церковь и школу для бедных.

Я смотрел на портрет и думал о другом человеке с похожей фамилией — о мэре, который сидел сейчас в своём кабинете и, наверное, даже не подозревал, что где-то в системе уже принято решение. Странная логика: троих посадили, а четвёртого убьют ради сигнала остальным? Поможет ли? Это не моего ума задача.

Я отогнал эти мысли. Не сейчас. Сейчас я просто человек, который нечаянно подслушивает про купца Зубова.

А на первом этаже стояли витрины с плотницкими инструментами — пилы, рубанки, стамески, топоры, которым по сто лет, а они всё ещё острые, всё ещё готовые к работе. И чугунное литьё — печные дверцы, заслонки, узорчатые, тяжёлые, из тех времён, когда каждая вещь делалась на века и чинилась, а не выбрасывалась, как сейчас.

На втором этаже была комната, стилизованная под старую избу. Лавки, стол, самовар, половики на полу. Ира села на лавку, замерла.

— Представляешь, — сказала она тихо. — Сто лет назад здесь тоже кто-то сидел. Может, так же, как мы, смотрел в окно. Думал о чём-то своём. Любил кого-то.

— Думаю, любил, — ответил я. — Всегда кто-то кого-то любит. И сто лет назад, и двести. И через сто лет будет.

— Ты веришь в это?

— Я верю в нас, — сказал я просто, вспоминая Ярополка, вот кого надо было сюда экскурсоводом.

Ира посмотрела на меня долгим взглядом, потом встала, подошла и обняла.

— Пойдём домой, — шепнула она.

— Пойдём, — согласился я.

Мы вышли из музея, и я обернулся ещё раз. Дом стоял, утопая в золоте листвы, шпиль упирался в синее небо. На фасаде, между окнами, кто-то повесил кормушку, и синицы суетились, выклёвывая семечки.

Жизнь продолжалась у меня и у них.

После музея мы зашли, прокатились до набережной Томи и, пройдясь по холодному ветру с реки, зарулили в маленькое кафе. Ели пирожные и пили капучино, глядя, как по Томи плавают последние катера, которые скоро встанут на зимний причал. Ира болтала о работе, о виртуальных подругах, о планах на Новый год. А я сидел и думал о том, что, наверное, это и есть счастье. Обычное, человеческое, ничем не примечательное счастье.

Но время шло, и в субботу утром я проснулся от того, что телефон противно запищал, пересылая мне сигнал по ОЗЛ спецсвязи. Сердце ёкнуло, но я заставил себя медленно потянуться к гаджету. Ира ещё спала, уткнувшись носом в подушку, волосы разметались, и я на пару секунд замер, любуясь ею.

Потом аккуратно выбрался из-под одеяла и