Расцвет империи - Денис Старый
— Что пишет гетман? — резко, словно ударив кнутом, спросил Мехмед.
Сулейман вздрогнул. По его лбу, скрытому тюрбаном, покатилась капля холодного пота. Он сглотнул вязкую слюну, не смея поднять глаз на повелителя.
— О, Луноликий Повелитель правоверных… — голос визиря предательски дрогнул. — Гонец от запорожских казаков прибыл на рассвете. Гетман клянется в вечной верности твоему престолу. Он называет тебя своим отцом и защитником…
— Оставь сладкую ложь для гарема, Сулейман! — рявкнул султан. Эхо его голоса ударилось о высокие своды зала. — Суть! Почему они до сих пор не ударили в спину Романовым⁈ Где зарево пожаров на южных рубежах гяуров⁈
Визирь пал на колени, коснувшись лбом холодного мрамора.
— Гетман пишет… что осенняя распутица превратила Дикое поле в непролазную топь. Пушки вязнут по оси. Он жалуется, что порох, присланный нами, отсырел от туманов. Что казацкие старшины ропщут и требуют больше червонного золота на жалованье, прежде чем поднять бунчуки и двинуться в поход…
— Но уже май! Солнце все прогрело! А Русский мальчишка объявляет себя императором. Что это значит? Войны не избежать, русские нам задолжали. Пусть казаки или начинают, или убей Юрия Хмельницкого!
Повисла мертвая тишина. Сулейман зажмурился, ожидая, что сейчас стража войдет в зал и для него.
Но Мехмед рассмеялся. Это был низкий, клокочущий в горле смех, похожий на скрежет вытаскиваемого из ножен ятагана. Султан отвернулся от визиря и медленно, по-звериному плавно зашагал вдоль длинного стола.
— Медлительные, трусливые торгаши! — гремел Мехмед, уходя к окнам, остановившись и не поворачиваясь продолжил: — Они думают, что хитрее всех. Они хотят пересидеть бурю в своей Сечи, выжидая, кто даст больше — я или русские цари. Хотят служить двум господам! Глупцы. Буря не торгуется. Буря сносит всё до основания.
— Если степные шакалы боятся идти первыми, значит, на север пойдет лев, — произнес Мехмед. В его голосе больше не было ярости — только приговор.
Падишах, султан Османской империи повернулся.
— Сулейман! — не оборачиваясь, бросил Мехмед.
— Повелевай, о Тень Аллаха на земле! Твое слово — закон для Вселенной.
— Поднимай армию. Рассылай гонцов в каждую провинцию. Прикажи агам янычар трубить сбор в Эдирне. Пусть то передовое войско, что в Аккермане, выдвигается к Очакову. Будем возвращать свое!
Мехмед оперся обеими руками о край стола, нависая над пробитой картой.
— А запорожцам… — губы султана искривились в жестокой усмешке. — Отправь гетману не золото. Отправь ему в ларец черный шелковый шнур. Передай мои слова: если через две луны они не превратят русские пограничные крепости в пепел, я лично сровняю их Сечь с землей. Я пущу Днепр вспять, но утоплю их в их же болотах по пути на Москву.
Султан выпрямился во весь свой немалый рост. В тусклом свете угасающего дня он казался демоном разрушения.
— Хватит… мы начинаем войну. И пошли австрийцам приглашение на нее, — сказал Мехмед.
От автора:
Он выжил после нападения безумного мага и забрал его силу. Три клана пытаются его переманить, а тайное Братство — убить. Но он не сдаётся и осваивает магию в современной Москве.
https://author.today/reader/574465
Глава 3
Москва
22 мая 1685 года.
Ничего удивительного в том, что просвещенная Европа в упор не желала признавать нас Империей, не было. Сколько бы встреч с иноземными посланниками я ни проводил, сколько бы ни распинались другие бояре — все было впустую. Даже на официальных приемах у государя, кланяясь и рассыпаясь в любезностях, эти напудренные индюки именовали его как угодно, но ни один ни разу не выдавил из себя титул «Император».
Пётр Алексеевич от такого дипломатического упрямства впадал в черную, глухую ярость. Бушевал так, что щепки летели. Даже через третьих лиц передал мне негласный приказ: некоторое время на глаза ему не попадаться, дабы не попасть под горячую руку. Знает ведь, отлично знает, с чьей легкой подачи эта история с «Империей» вообще пустила корни при дворе.
Никто там, на Западе, не желал признавать за Россией право не то что стать европейским гегемоном, но даже просто встать вровень с их державами. Пусть региональной, но сверхдержавой. И плевать они хотели на то, что мир клином на Европе не сошелся, что есть еще Азия и другие народы, которых эти снобы в расчет не брали.
А наши территориальные приобретения? Отвоеванные кровью и потом земли? В европейских столицах это высокомерно считали «временным недоразумением». Мол, пока не подписан мирный трактат, пока одна из сторон окончательно не рухнет на колени, говорить о завоеваниях рано.
Ну, пусть себе так считают. Я усмехнулся своим мыслям. Ригу я теперь не отдам никому. Да и Глебов, вцепившийся в нее мертвой хваткой, вряд ли собирается уводить оттуда полки.
Тяжелые мысли о политике растворились в густом, пропитанном запахами оружейного масла и древесной стружки воздухе мастерской.
Я стоял, опершись обеими руками о массивный дубовый стол, и внимательно смотрел на собравшихся. Мой брат Степан и лучшие мастера Оружейной палаты сейчас до хрипоты, отчаянно жестикулируя, обсуждали поставленное мной техническое задание. Чертежи были разложены прямо поверх стружки. Антураж солюден.
Мне требовался многозарядный пистолет. Оружие прорыва. Что-то вроде револьвера, но учитывая, что унитарного патрона у нас пока не предвиделось, задача вырисовывалась дьявольски сложной.
— Нынче, с теми новыми станками, что братец твой, Степан Иванович, здесь поставил, — Афанасий Вяткин вытер перепачканные сажей руки о кожаный фартук и тяжело оперся о столешницу, — сладить ружье… а на его основе так и пистоль, что был некогда сотворен мастером Никитой Давыдовым — дело нехитрое. Дорого выйдет, ох дорого, боярин. Но повторить — повторим.
На другом конце стола, на почетном месте, сидел старик. Патриарх оружейного дела, непревзойденный мастер Григорий Вяткин. Он ничего не сказал, лишь медленно, веско кивнул своей седой головой, подтверждая слова Афанасия.
— Значит, за основу взять то, что Давыдов даровал царю Алексею Михайловичу, можно и нужно, — подытожил я и, не оборачиваясь, махнул рукой. — Алексашка, подай.
Меньшиков шагнул из полумрака к столу. В руках он бережно, как великую святыню, нес длинный сверток. Скинул сукно, и на стол легло оно. Шестизарядное ружье револьверного типа.
Признаться, когда я впервые поднял вопрос о необходимости дать офицерскому составу и командирам кавалерии многозарядное оружие, я был искренне ошарашен ответом. Мне доложили, что изобретать велосипед не нужно — такое ружье уже существует. В единственном, правда, экземпляре. Лежит себе в Оружейной палате, покрывается пылью, и никому
