Расцвет империи - Денис Старый
Кстати, о машинах. Петергоф еще только в лесах, Петроград уже стоит во всем великолепии, а между ними прямо сейчас прокладывается первая стальная нить — первая железная дорога в России. Я не собирался откладывать это эпохальное изобретение в долгий ящик. Само собой оно напрашивалось!
Еще в 1692 году на рижских улицах были уложены пробные рельсы. Теперь оставалось только пустить по ним не лошадиную конку, а почти полноценный, ревущий и пышущий жаром паровоз. Пока это сеть внутри Петроградской агломерации. Связывать железными артериями разрозненные города мы еще не пробовали — только нащупываем технологию мостостроения.
Я моргнул, возвращаясь мыслями из геополитики к венчанию.
Мама выдавала свою дочь за будущего императора и сентиментально плакала. Старушка уже… Хотя, если посмотреть на нее не юным взором, а тем цепким, оценивающим взглядом человека зрелого, который стал мне присущ за годы войн и интриг, то женщина она была еще хоть куда. Породистая, статная. И вот Мария Казимира стояла, лила слезы умиления, периодически изящно смахивая их кружевным белоснежным платком.
А рядом с Марией Казимирой, словно несокрушимая скала, возвышался суровый, обветренный человек поистине мужественного вида. От виска до подбородка его лицо пересекал жуткий, багровый шрам, который он добыл в жестокой рукопашной схватке с индейцами-тлинкитами на ледяных берегах Аляски — нашей новой колонии. Контраст между изысканной бывшей королевой и этим прожженным покорителем фронтира был разителен. Но теперь перед Богом и людьми они — законные муж и жена.
А сам этот суровый человек с изрубленным лицом, звался когда-то Касемом, но теперь он — Константин Иванович Алеутов, как официально и гордо звучало его имя в имперских табелях о рангах, — получил свой высокий графский титул отнюдь не за красивые глаза. Он вырвал его у судьбы вместе с новыми, неизведанными континентами. Благодаря его фанатичной экспедиции и звериной хватке, Россия не только намертво вцепилась в ледяную Аляску, но и стальным катком спустилась значительно южнее.
Роскошная, залитая солнцем Калифорния теперь тоже наша. Она стремительно превращалась в колониальную житницу, благодатную землю, бесперебойно снабжающую отборным зерном, мясом и вином всё разрастающееся русское тихоокеанское побережье.
— Нынче вы муж и жена… — густым, вибрирующим басом, отражающимся от расписанных фресками сводов кафедрального собора, провозгласил первосвященник.
Молодожены, стоящие в золотистом ореоле света от сотен венчальных свечей, счастливо, с каким-то даже исступленным облегчением переглянулись.
Половина столичной элиты, заполнившей собор, в этот миг мысленно выдохнула: «Ну, наконец-то!». А то ведь жили во грехе, давая обильную пищу для самых ядовитых великосветских сплетен. И если страсть самого государя Петра Алексеевича к этой повзрослевшей, ослепительно расцветшей девушке была кристально понятна — противиться его вулканической натуре не мог никто, — то ее ответные, сжигающие чувства стали для меня сюрпризом.
Я, честно говоря, полагал, что девочка, прошедшая через такие жестокие жернова судьбы, будет куда как более расчетливой, холодной и осмотрительной. Но нет, дикая природа взяла свое. Екатерина — получившая стараниями моих лучших наставников такое фундаментальное образование, что ни одна знатная женщина в просвещенном мире теперь не могла похвастаться подобной эрудицией, — без памяти повелась на харизму и бешеную энергетику Петра.
И это было абсолютно обоюдно. Их союз строился на такой испепеляющей, первобытной страсти, что меня это временами пугало. Ведь любая страсть, как известно политикам и философам, имеет свойство выгорать, оставляя после себя лишь холодный пепел. Впрочем, они столько времени проводили вместе, так глубоко прикипели друг к другу ментально, что помимо плотских забав им с лихвой хватало и интеллектуальных развлечений. Им всегда было о чем яростно спорить, что обсуждать и над чем смеяться.
Визуально это казалось почти гротескным: маленькая Екатерина выглядела совсем уж крошечной, миниатюрной статуэткой рядом с гигантским, широкоплечим исполином Петром. Но за этой внешней хрупкостью скрывался стальной, изворотливый ум прелестного создания. Екатерина стремительно превратилась в невероятно влиятельную, теневую фигуру империи. Кое-кто из министров теперь панически боялся ее и слушался даже больше, чем меня.
Мои размышления прервал деликатный звон шпор.
— Светлейший князь, — почтительно, но с привычной лукавинкой в хитрых глазах обратился ко мне генерал-майор Меншиков. — Его Императорское Величество повелеть изволили, дабы вы сопровождали его до дворца лично. В императорской карете.
— Всенепременно, Александр Данилович, — кивнул я. А затем, сделав неуловимый шаг вплотную, жестко похлопал его по расшитому золотом эполету, резко понизив голос: — Но ты, прохвост, заруби себе на носу. Я в курсе всех твоих теневых схем. Если ты еще раз, в присутствии государя, попытаешься мошеннически выбить жирный государственный заказ на свою мануфактуру… я сотру тебя в порошок. Так и знай.
Алексашка преданно моргнул, но я видел, как напряглись его скулы. Он прекрасно знал: я не бросаюсь словами на ветер. Сколько раз я уже безжалостно сек, жестко подставляя этого гениального, но вороватого помощника перед гневом государя.
Справедливости ради, нужно было признать парадокс: польза государству от неутомимой энергии Меншикова была настолько колоссальной, что она стократно, тысячекратно перекрывала все эти, по сути, мелкие эпизоды казнокрадства. И всё же мой логический ум отказывался это понимать.
Зачем? Человек сказочно богат! Он единолично владеет тремя гигантскими заводами, у него в собственности одна из пяти крупнейших частных торгово-военных верфей империи. Золото течет к нему рекой. Но криминальная природа, видать, берет свое: ему физически необходимо украсть хотя бы сто рублей, просто ради самого воровского азарта.
Вскоре я уже сидел на мягких бархатных подушках тяжелой, мерно покачивающейся на рессорах императорской кареты. Я с искренним умилением смотрел на счастливых молодоженов, сидящих напротив, а они, казалось, не замечали никого вокруг, вглядываясь только друг в друга.
Рядом со мной, плотно прижавшись плечом, ехала моя Анюта. Она крепко, до легкой боли сжимала мою ладонь, пытаясь так же мило и влюбленно заглядывать мне в глаза. Видимо, на нее подействовал общий порыв сентиментальности и та густая аура абсолютного, концентрированного счастья, которая волнами исходила от русского государя.
Колеса глухо стучали по идеальной петроградской брусчатке. Внезапно Петр, даже не отрывая влюбленного, гипнотического взгляда от глубоких глаз своей супруги, произнес тихим, но тяжелым, как свинец, голосом:
— А слыхал ли ты, Егор, новость? Сейм польский делегацию прислал. Слезно просят сына твоего… на престол их королевский посадить. Что скажешь?
Знал ли я об этом? Мои тайные агенты уже
