Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

ведь сдержит слово, Густав Свейский, потому как не на кого ему здесь опереться, а опору искать надобно, причём именно в местных, своих ставить всюду не выйдет. Псков не Ругодив,[1] жителей которого свеи вырезали под корень, когда взяли её в девяностом году,[2] когда отличился отец нынешнего воеводы Делагарди, что в Москве сидит, Понтус. Да и не нужен никому опустевший торговый город, а потому надобно будет ставить верных людей из православных здесь наместниками и воевода Хованский для этого подходил как нельзя лучше. А уж возвыситься надо всей госпо́дой князь хотел очень давно, не по душе ему было, что не только бояре, родовитостью и местом ему сильно уступающие, зато богатством превосходящие, но и купцы псковские, что дворы держат побогаче княжьих, поглядывают на него сверху вниз. Конечно, и князь Хованский не беден, и прирастал богатством здесь, во Пскове, в том числе и стараниями тех же бояр и купцов, вот только из-за этого они считали, что успехом своим он им и обязан, а раз так, то и обрушить его они могут запросто. А потому если не презирали, то уж точно не считали по-настоящему начальным человеком над ними. Но ежели отдать город свейскому королю, крест ему целовать, да стать наместником его, так власть Хованского будет не от этих людей, не от бояр да госпо́ды, но он самого короля свейского, и вот тогда-то князь над ними по-настоящему вознесётся.

За такими думами провёл день до самого вечера князь Хованский. Ел-пил, молился, дела неотложные делал, сам же всё думал, как ему быть. Когда же надумал, то послал верных дворян с приглашением к лучшим людям Пскова. Те уж точно не побрезгуют к нему в гости зайти.

Приглашать Граню на встречу с псковскими бо́льшими людьми Хованский не стал. Пускай кроме бояр там и видные купцы были, как же без них во Пскове, где всё на торговлю завязано, да и дети боярские с дворянами тоже, но те в основном представляли города псковской земли и были седоусыми ветеранами, кое-кто из них, поговаривают, даже баториево разорение помнил. Таким с молодым Бутурлиным, прославленным скорее ловкостью нежели воинским мастерством говорить не о чем, наоборот, его присутствие может всё испортить. А ведь воевода уже принял решение и теперь нужно было убедить остальных в том, что и они хотят принять то же.

Конечно же, первым делом Хованский усадил дорогих гостей за стол и угостил почти по-царски. Особенно в то смутное время, что давно уж царит на Святой Руси, угощения его многие казались именно такими. Ведь иные из детей боярских, что приехали их городов псковской земли, не придавшихся третьему уже по счёту вору, которого покуда ещё просто вором звали, хотя иногда и добавляли «псковский», таких яств да питий за всю жизнь ни разу и не пробовали, да даже и не слыхали о них, потому с опаской поглядывали на лучших людей, поглощавших те яства без зазрения совести. Пили не только гретый мёд и пиво со сметаной, какого нету лучше по стылому времени конца зимы, когда холод особенно зло зубы свои на самых костях сжимает, но и вина заморские романею да мальвазию да кинарею да мушкатель, о каких и не слыхивали не то что дети боярские, но и многие и лучших людей самого града Пскова. Решил показать широту души своей воевода и потчевал гостей от души.

Когда же те расселись на лавках, распустив пояса и отдуваясь от обильного угощения да непривычного пития, поднялся сам князь Хованский и поднял удивительной работы стеклянную чарку на тонкой ножке, полную дорогого мушкателя. Тотчас же столовые слуги его обошли всех гостей, наполняя им чары и чарки, кому мушкателем с романеей да кинареей, а кто попроще, тем и мёду ставленного, с них хватит, тем паче, что медок-то чудо как хорош, и куда приятней детям боярским всех вин заморских.

— Чару сию, — проговорил Хованский, — поднимаю и здравицу провозглашаю за короля свейского, Густава Адольфа.

Собравшиеся в просторной зале лучшие люди Пскова и дети боярские псковской земли так и замерли с чарами и чарками в руках. У иных руки задрожали так, что мёд да вина заморские пролились на пальцы да на рукава.

— В нём вижу я заступника для Пскова и земли, — продолжал Хованский, — пред старшим братом нашим. Не можно нам ворота отворять перед третьим вором, не можно пущать во Псков воровских стрельцов его да казаков.

— Отчего ж, не можно? — первым нашёл в себе силы поставить чарку на стол Иван Плещеев, дворянин, присланный Трубецким во Псков для переговоров о крестном целовании чудом спасшемуся царю Дмитрию. — Царя православного, Дмитрия, сына Грозного, признал народ, отчего же не можно ему крест целовать и впускать товарищей моих да казаков верного царю и супружнице его и сыну его Ивана Заруцкого, донского атамана?

— Потому воры вы, — глянул ему прямо в глаза, не дрогнувшей рукой держа стеклянную чарку над головой для здравицы князь Хованский, — и царь ваш, не царь, а вор Сидорка из Новгорода, что там ножам торговал, а нынче решил в цари податься. Нам же, лучшим людям, пишет сам король свейский Густав Адольф, и предлагает защиту свою ежели Псков со всей землёй ему крест целовать станет.

— Новгород свеев признал, — бросил в ответ Плещеев, понимая, что у него под ногами начинает гореть земля, — и Псков решил не отстать от брата старшего, так выходит, воевода?

Слова его вызвали ропот среди лучших людей и детей боярских, собравшихся в зале. Следовать за Новгородом они ни в чём не желали, и лишь в этом видел для себя спасение Плещеев.

— Новгород, что братом старшим себя именует бесправно, — усмехнулся Хованский, приводя довод из королевского письма, — меньшому брату свейского короля крест целовал. Псков же не вору, не королевичу крест целовать станет, но государю законному, пускай и заморскому. Тогда не станет король Густав Адольф воевать псковскую землю, кроме тех городов, что присягнули вору Сидорке, и новогородских дворян да детей боярских остановит и накажет, коли они мир на земле нашей нарушать вздумают.

— Дожили, православные, — заголосил, видя, что дело оборачивается совсем не в его пользу, Плещеев, прикидывая уже как ему бежать из зала, ежели всё совсем плохо будет, — у свейского короля заступы ищете!

— Смута нонче, — ответил Хованский, опуская-таки стеклянную чарку свою, — и нету порядка в