Центровой - Дмитрий Шимохин
— Твоя правда, отец, — признал я ошибку, убирая револьвер обратно за пазуху. Мозг уже лихорадочно перестраивал план. — Будем делать по-другому. Раздобуду старый казнозарядный ствол. Однозарядный пистолет. Хоть бы и капсюльный, лишь бы нарезной. У нагана барабан на ствол надвигается, газы не прорываются — вот для него само то будет. Да и патроны вроде на бездымном.
Старка понимающе кивнул, оценив мою сообразительность.
— На однозарядный припаяю. Хоть на мушкет, были бы деньги.
— Вот и ладненько, — коротко ответил я.
Я сунул руку в карман портов, нащупал там купюры и, вытащив, положил пятирублевую на верстак.
Старка посмотрел на смятые бумажки, тяжело, с надрывом вздохнул, словно брал на душу чужой грех. Потом сгреб купюру мозолистыми пальцами и неохотно спрятал в глубокий карман своего засаленного фартука.
— Приноси, когда сыщешь. Сделаю, — проворчал он, отворачиваясь к жаровне. — Иди уж с Богом.
— Бывай, дядя Осип. И подумай насчет приюта! — бросил я напоследок.
Толкнул скрипучую дверь и вынырнул наружу. Промозглый осенний ветер тут же швырнул мне в лицо горсть ледяной пыли, заставив плотнее запахнуться.
Интерлюдия
За мутными, залитыми дождем окнами бесновался промозглый петербургский ветер. Но внутри просторной квартиры царил теплый, сонный уют.
Добрый — мужчина чуть за тридцать, с наметившимися залысинами и светлыми, почти белесыми бровями — сидел во главе стола. Эта невыразительная, блеклая растительность на лице придавала ему обманчиво-благодушный, простоватый вид, за который он когда-то и получил свое прозвище. На нем была чистая, добротная косоворотка.
Он никуда не спешил. Растопырив пальцы, Добрый бережно держал расписное фарфоровое блюдечко, неторопливо дул на обжигающий чай и с шумом втягивал в себя терпкий напиток, закусывая свежим, еще дышащим пекарней калачом. У жарко натопленной изразцовой печи тихо и споро хлопотала его маруха — дородная, миловидная женщина, следившая за скворчащей на сковороде снедью.
Иллюзию этого сытого, безопасного покоя разорвал резкий стук во входную дверь.
Два коротких, один длинный.
Добрый даже не дрогнул. Он неспешно прожевал мякиш, сделал еще один глоток горячего чая и, не отрывая взгляда от блюдечка, коротко кивнул замершей у печи женщине:
— Открой.
С лязгом отодвинулся тяжелый засов. В чистую прихожую, тяжело топая грязными, намокшими сапогами, ввалились трое. Это были старшие жиганы Козыря из тех, кто был жив.
Впереди переминался мрачный Удав, по своей привычке исподлобья зыркающий по углам. За его широкой спиной маячил здоровенный Кувырла — детина с пудовыми кулаками, который сейчас пугающе нервно озирался. Замыкал троицу тощий, жилистый Зекс с хищным, рубленым лицом.
Белесые брови чуть сошлись на переносице.
Одним коротким, властным движением подбородка хозяин указал своей сожительнице на дверь. Вышколенная маруха все поняла без слов: мгновенно юркнула за порог, плотно притворив за собой тяжелую створку.
Зекс сделал шаг вперед. Он судорожно скомкал в руках мокрый картуз и с порога рубанул наотмашь:
— Ивана Дмитрича завалили. Тайник вынесли, говорят. Вчистую.
Добрый замер.
В комнате повисла чугунная тишина, нарушаемая лишь мерным, равнодушным тиканьем тяжелых напольных часов да завыванием ветра за окном.
До старших жиганов только сейчас начал в полной мере доходить весь хтонический ужас ситуации. Воздух в натопленной гостиной стал густым, хоть топором руби. Добрый обвел их бесцветным, стылым взглядом и ровным, лишенным эмоций голосом озвучил то, о чем все трое думали, но не говорили:
— Вчистую, говоришь… А вы хоть понимаете, что там лежало? Козырю половина Лиговки отстегивала, долю малую несла, на грев. Он же на дно ушел. Мало кто знал, где он! А еще меньше про деньги.
Кувырла и Зекс переглянулись. В глазах здоровяка плеснулась настоящая паника, а тощее лицо Зекса пошло красными пятнами.
— Да кто ж посмел-то⁈ — взвился Зекс, нервно теребя в руках скомканный картуз. — В центре города! Средь бела дня! Порешить и казну поднять! Залетные? Варшавские нагрянули?
— А может, чухонцы? Контрабандисты с залива? — глухо, сбиваясь, забасил Кувырла, переступая с ноги на ногу, словно медведь на цепи. — Иван Дмитрич им третьего дня партию спирта зарубил, может, они кровь и пустили в отместку?..
— Как бабы, — мрачно, веско осадил их Удав.
Он все это время стоял неподвижно, сверля тяжелым взглядом узоры на ковре. Удав медленно поднял голову, в его глазах не было суеты — только холодное, мрачное понимание.
— На Сенной тишина. Никто из серьезных чужаков в город не заходил: ни варшавские, ни хипесники с югов. Такую ораву залетных сразу бы срисовали. Работала не гастролерская шпана. Наследили бы, засветились.
Удав перевел взгляд на Доброго.
— Это призраки сработали. Пришли из ниоткуда, взяли банк и сквозь землю ушли.
«Призраки…» — эхом отозвалось в голове Доброго.
Он вперил немигающий, остекленевший взгляд в остывающий чай. Тишина в комнате стала такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. И в этой звенящей, душной пустоте разрозненные, казалось бы, события последних дней начали стремительно, со страшным лязгом складываться в единую картину. И от этой картины отчетливо повеяло могильным холодом.
— А ну, погодите-ка, братва… — медленно, словно пробуя каждое слово на вкус, проговорил Добрый.
Он поднял руку и начал методично загибать пальцы, чеканя факты, как гвозди в крышку гроба.
— Смотрите, как выходит. Сперва Череп сгинул на Семеновском плацу. И Рябого там же легавые взяли. Так? Намедни Фиксу и Лысого порешили… А теперь сам Иван Дмитрич на тот свет отправился. Казна пуста. Да как же так-то, а⁈ Что за мор на нас напал⁈
Удав мрачно молчал, а Зекс нервно дернул щекой, переваривая услышанное.
— А вы вспомните, с чего все началось! — Голос Доброго вдруг зазвенел от напряжения. Он подался вперед, тяжело опираясь кулаками о столешницу. — Из-за чего буча пошла? Когда мы с Иваном Дмитричем ходили на чердак. Огольцов-то прижать. Как там его… Кремень был? Так найти его не могут и того сопливого тоже. После Семеновского как сгинули.
Кувырла пренебрежительно фыркнул, замотав своей огромной, лохматой головой. Зекс тоже брезгливо замахал руками, наотрез отказываясь верить в подобный абсурд. Их гордость просто не могла вместить такую мысль.
— Да ну, бред сивой кобылы! — скривился Зекс, в сердцах
