И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник

Глава 28. Сплит, Вена, июнь 1914 года

Поезд пришёл в Сплит после полудня, опоздав на четыре часа. Перейра сошёл на платформу, размял затёкшие плечи и огляделся. Станция была маленькой, сложенной из белого камня, с красной черепичной крышей, выгоревшей на солнце до бледно-розового. Пахло морем и угольной гарью. В тени под навесом сидели носильщики, двое хорватов в жилетах поверх рубах. Они лениво переговаривались между собой, не обращая внимания на прибывших.

Он вышел с вокзала на площадь, где под пыльными платанами стояли извозчики. Солнце било отвесно, белый камень мостовой резал глаза. Море угадывалось вдали за домами по цвету неба, по запаху соли и водорослей в воздухе, по крикам чаек, круживших над портом. Город лежал на полуострове, спускаясь к воде амфитеатром, и с площади было видно, как узкие улочки убегают вниз, к набережной.

Перейра, теперь капитан Генрих Айгнер, поправил фуражку и двинулся в сторону комендатуры. У него было предписание принять маршевый батальон, и не было ни малейшего желания это предписание исполнять. Но отметиться следовало. Офицер, не отметившийся в комендатуре, вызывает вопросы. А вопросы сейчас были ему не нужны.

Город жил своей жизнью, и эта жизнь была неторопливой. Хорваты называли это «помало» – помаленьку, потихоньку, не спеши, а то успеешь. В узких каменных улочках, куда не доставало солнце, пахло жареной рыбой, чесноком и оливковым маслом. Старухи в чёрном сидели у дверей на деревянных табуретах и перебирали чётки. Торговцы у своих лавок дремали в тени, прикрыв лица соломенными шляпами. Мальчишки гоняли по мостовой обруч, громко крича.

Перейра шёл по улицам, и его встречали молчанием. Не открытой враждебностью, до этого не доходило, а именно молчанием, которое повисало в воздухе на секунду дольше, чем следует. На офицера ландвера здесь смотрели без интереса, злобы, или чего-то такого, но с определенной глухотой. Австрийцев здесь не любили. Но на побережье, в Далмации, эта нелюбовь была не горькой, а скорее ленивой, как всё в этом климате. Солнце выжигало страсти. Война была далеко, где-то за горами, и местные жители, казалось, не вполне в неё верили.

Комендатура помещалась в бывшем венецианском палаццо с облупленным гербом над аркой. Дежурный, пожилой обер-лейтенант с прокуренными усами, проверил его документы, пробежал глазами по предписанию и кивнул.

– Батальон только начал формироваться, господин капитан. Ждём пополнение из Загреба. Раньше чем через неделю не прибудет. Можете пока устраиваться. Рекомендую пансион «Мария» на набережной, там чисто и кормят прилично.

Перейра поблагодарил, вышел из комендатуры и направился к набережной. Теперь у него была неделя. Неделя свободы в портовом городе, откуда можно было уплыть куда угодно – в Италию, в Грецию, на Корфу, в Александрию. Война перекрыла границы, но море оставалось морем. Рыбаки, контрабандисты, владельцы каботажных шхун, все они жили по своим законам, и эти законы были старше империи, отношение к которой здесь было сложным.

Он нашёл пансион, снял комнату с видом на порт, бросил купленный в Вене саквояж на кровать и открыл ставни. В комнату ворвался ветер и запах моря. Напротив, через узкую полосу воды, виднелся остров, белые домики на склоне, кипарисы, колокольня. В порту стояли баркасы, рыбацкие лодки, два небольших парохода под австрийским флагом и один под итальянским. Чайки сидели на сваях, лениво расправив крылья.

Он стоял у окна и смотрел на море. Вена, эшелон, пьяный капитан в Лунденбурге, всё это словно отодвинулось куда-то, стало почти нереальным. Он знал, что это иллюзия, что война догонит его и здесь, но сейчас, в этот час, можно было позволить себе выдохнуть.

Вечером он вышел на набережную. Солнце садилось за острова, вода стала лиловой, а камень тёпло-розовым. В открытых кафе горели керосиновые лампы. Рыбаки, вернувшиеся с вечернего лова, разгружали улов, перекрикиваясь по-хорватски. Их загорелые, обветренные лица были спокойны. Война не отменяла приливов и отливов. Море по-прежнему давало им рыбу.

Перейра сел за столик у парапета, заказал ужин и местное красное вино. Оно оказалось густым и терпким. Он пил медленно, маленькими глотками, глядя, как в порту зажигаются огни.

Он думал о том, что здесь можно было бы остаться надолго. Капитан ландвера Генрих Айгнер, это имя могло служить ему месяцами. Далмация была глухим углом, куда не дотягивались щупальца Эвиденцбюро. Но оставаться означало ждать. Ждать, пока Ронге, методичный, как часовой механизм, проверит все варианты и доберётся до Сплита. Или не доберётся. У империи были фронты, катастрофы, поражения, и один исчезнувший аргентинец мог просто утонуть в бумажном море военных сводок. Но он не привык полагаться на «может быть».

Море внизу тихо плескалось о каменный парапет. В кафе играла музыка, кто-то завёл граммофон, и над набережной поплыл венский вальс, неуместный здесь, как всё австрийское. Хорваты за соседними столиками не обращали на него внимания. Они говорили о своём, о ценах на рыбу, о том, что итальянцы опять ловят в их водах, о новом налоге из Вены. Слово «Вена» звучало в их речи как нечто чужое, далёкое, не стоящее того, чтобы портить себе вечер.

Перейра допил вино, расплатился и пошёл вдоль набережной в сторону порта. Он смотрел на лодки, на пароходы, оценивая каждый как возможный выход. Итальянский пароход стоял без движения, экипажа не было видно. Рыбацкие баркасы слишком малы для открытого моря, но годятся для перехода до островов, а оттуда, от острова к острову, можно добраться до итальянских вод, до Черногории, или до Албании. Контрабандисты делали это веками. Война только подняла цену на табак и спирт, а значит, контрабанда сейчас процветала ещё больше.

Он вернулся в пансион уже затемно. В комнате было душно, пахло нагретым за день деревом и сырой штукатуркой. Он открыл окно настежь, снял китель и лёг на кровать. Завтра нужно было искать выход на контрабандистов. Тихо, без лишних глаз. Здесь, в портовом городе, это было возможно. А пока – «помало», помаленьку. В этом климате спешка убивала так же верно, как пуля.

Он закрыл глаза. Море шумело за окном ровно, спокойно, словно дышало. Где-то далеко, на севере, стреляли пушки, и майор Ронге в своём кабинете перебирал ворох телеграмм, пытаясь найти его. Перейра усмехнулся в темноте. Помало, господин майор. Помало.

***

Телеграмма из Лунденбурга пришла в третьем часу пополудни. Ронге прочитал её дважды, потом положил на стол и долго смотрел в окно, хотя за окном не было ничего, кроме серого неба и мокрой крыши соседнего корпуса.

Первое. Перейра, он же Штепанек, исчез. Эшелон «Кагран-три» прибыл в Лунденбург, простоял там до утра, затем двинулся дальше. На перекличке перед отправкой недосчитались одного человека. Капрал Франц Штепанек не отозвался. Его искали по вагонам, на путях, в буфете. Доложили в комендатуру и завели дело о дезертирстве.

Второе. На станции, в проходе между пакгаузом и глухой стеной, железнодорожный рабочий нашёл тело. Точнее, то, что от него осталось. Голова и кисти рук отсутствовали. Одежды, документов, вещей, не было. Не было ничего, что могло бы помочь провести опознание. Патологоанатом, прибывший из Брно, дал предварительное заключение – мужчина, возраст от тридцати до сорока лет, смерть наступила в результате перелома шейных позвонков, вызванного ударом, нанесённым с большой силой. Увечья нанесены post mortem, целенаправленно, чтобы затруднить опознание.

Ронге оторвал взгляд от окна и снова посмотрел на телеграмму. Он знал, что убитый был, без сомнения, офицером. Еще он знал, что такое Лунденбург. Крупнейший железнодорожный узел на севере империи. Через него ежедневно проходили десятки эшелонов, сотни офицеров, следовавших к своим частям, десятки тысяч мобилизованных. Составы шли на Краков, на Перемышль, на Вену, на Загреб, на Триест, на Инсбрук. Стрелки переводились круглые сутки, и ни один комендант, ни один жандарм не мог уследить за каждым пассажиром в офицерском мундире. Перейра растворился в этом потоке. У него были документы убитого, чьё тело лежало теперь в станционном морге. И с этими документами он мог поехать куда угодно. На юг, к морю. На запад, к швейцарской границе. На юго-запад, в Италию через Тироль или Каринтию. Даже к сербской границе, безумие, но Перейра был не из тех, кто действует предсказуемо.