Раб - Дмитрий Лим
Через пару часов закашлял Миш. Сначала тихо, словно стесняясь, потом всё сильнее и надрывнее. Он отвернулся к стене, пытаясь сдержать приступы, но это плохо получалось. Мысли в моей голове моментально изменили направление.
А не эпидемия ли у нас в лачуге? Заразная болезнь, косящая рабов одного за другим. Эта мысль пугала. Одно дело — быть рабом, терпеть голод и побои, и совсем другое — медленно умирать от неизвестной хвори.
Я оглядел стены нашей убогой лачуги: тут, в духоте и тесноте, любая зараза распространится мгновенно. И если Норк просто стар, то кашель третьего раба… Может, это начало чего-то большего? Может, завтра утром нас выведут на работы, а послезавтра мы все будем лежать, корчиться в муках?
Глава 14
Утром, когда в лачугу пришёл Грот, его лицо не выражало ничего, кроме привычной нам злобы и вечного раздражения: ноздри раздувались, выдавая гнев, словно он боролся с удушающей ненавистью, клокочущей внутри. Он рявкнул что-то нечленораздельное, но я и без его вопля понял: пора на работу.
Норк и Миш одновременно зашевелились и закашлялись. Звук этот явно не пришелся орму по душе. Он скривился, как от зубной боли, и процедил сквозь зубы:
— Ты, — указал он на меня пальцем, — к телеге!
Я почувствовал облегчение и одновременно тревогу. Облегчение — от того, что меня хотя бы сегодня минует участь провести день в компании больных. Тревогу — за Норка и второго раба, оставшихся в лачуге. Больной раб — бесполезен. Может быть, и Норка со вторым больным просто заставят лежать в лачуге, пока не выздоровеют? Или же их участь будет более жестокой?
Подчинившись приказу, я вышел на улицу и направился к телеге, стоявшей в центре поселения. Возле неё топтался раб, угрюмо переминавшийся с ноги на ногу. Вроде бы, его звали Ког. Почему-то рабы редко обращались друг к другу по имени. А хозяева и вовсе предпочитали говорить «Эй, ты!».
Телега была загружена странным скарбом: мешки, набитые чем-то, свёртки, обмотанные грубой тканью, даже какие-то деревянные ящики. И два женских силуэта, сидевших на всём этом барахле, как на троне.
Когда я подошел ближе, смог их рассмотреть: девки местные, не рабыни, да и, в целом, я не видел здесь женщин-рабынь. Лица у девок открытые, скуластые, с кожей, обветренной и прокалённой солнцем. Обе были молоды, пожалуй, не старше двадцати. И, как ни странно, вполне себе симпатичные. Не красавицы, конечно, но, если учесть местных баб… разница ощутима. Эти — точно ещё незамужние. Местные девушки, как только рожали ребёнка, тут же превращались в морщинистых тёток. Как правило, отличить двадцатилетнюю и сорокалетнюю можно было только по отсутствию зубов у сорокалетних, а на морду они были почти одинаковые.
Одна — та, что сидела чуть выше и с более горделивой осанкой, — окинула меня взглядом с головы до ног. На её лице было написано презрение: тонкие губы были плотно сжаты и уголки их брезгливо опущены вниз, приподнятые брови подчёркивали будущую морщину между ними. Морда у неё была такая, словно она разглядела в нас что-то крайне отвратительное.
«Овца тупая! Через год родишь и станешь старухой!» — я и сам не понял, почему меня так выбесил надменный вид девицы, но на всякий случай отвернулся, чтобы не сталкиваться с ней взглядом. Тем более что смотреть на неё и не слишком-то приятно. Прямо скажем, по сравнению с самой обычной девчонкой с Земли эта степнячка выглядела, как чушка.
Вторая, напротив, смотрела на нас с любопытством, почти с интересом. На её губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка. Я отвернулся и от неё, встав к телеге спиной: все месяцы, что я провёл здесь, мысли о сексе меня не посещали. Мне настолько не хватало жратвы, отдыха и тёплой одежды, что бабы в этом списке занимали последнее место.
Я подметил, как Грот бросал взгляд на девиц: его глаза скользили по открытым лицам и фигурам. Впрочем, сами девицы очень старательно не обращали на него внимания, словно орм был не более, чем надоедливой мухой. Но одна из них постоянно склонялась к уху второй и что-то шептала, а затем они вместе хихикали, бросив на Грота косой взгляд и тут же отвернувшись.
Интересно, кто эти девушки? Затем меня посетил новый вопрос: почему телега не запряжена тем страшным ишаком, с которым мы ездили на болота? И ещё один: а зачем девки едут на болото⁈ И за торфом ли мы отправляемся?
Судьба словно услышала мои вопросы. Через минуту за спиной послышалось сопение. Обернувшись, я увидел коренастого мужика, ведущего под уздцы осла. Животное недовольно фыркало, перебирая копытами и поднимая пыль с земли. Грот, руководивший процессом, рявкнул на нас, указывая на ишака:
— Запрягайте! Живо!
— Как будто я умею, — пробормотал я себе под нос так, чтобы никто не слышал.
К счастью, один из рабов, который стоял рядом со мной, оказался более опытным. Он молча, без единого слова, взял кучу кожаных ремней и принялся ловко продевать эти ремни через кольца оглобель, не забывая опутывать ими ишака. Я старался запомнить каждое его движение, понимая, что этот навык может мне пригодиться в будущем.
Тем временем Грот, наблюдавший за нами со стороны, не унимался. Его раздражённый голос резал воздух:
— Шевелитесь! Да побыстрее! У меня нет времени ждать, пока вы тут копаетесь!
Закончив с упряжью, раб посторонился, Грот бросил на нас злобный взгляд, словно был разочарован тем, что у него не было повода для наказания. Он что-то буркнул себе под нос и махнул рукой, подавая знак трогаться в путь.
Едва телега тронулась, я почувствовал себя ещё более потерянным в догадках. Болота — это каторжный труд, там всё ясно: копай, таскай, молчи. А тут нас всего двое, да к тому же ещё и две девки.
Куда мы направляемся? Может, в другую деревню?
* * *
От рассвета и до полудня мы медленно ползли по ухабистой дороге, ведущей в сторону близлежащих холмов. Вокруг был лишь до смерти надоевший пейзаж: выжженная степь, редкие кусты колючего кустарника. Солнце палило
