Медоед 8 - Макс Гудвин

В людском потоке улицы мелькнет лицо знакомое —

Обветренные губы, коричневый загар.

Быть может, был в Кабуле он, в Шинданде иль Баграме,

А может, сердце вздрогнет при слове Кандагар.

В моём случае пол-лица было бледным — то, что снизу у тех самых обветренных губ, другая часть, включая нос, — очень загорелая, а виски и лоб были белые тоже, привет от шляпы, которую я не снимал всё своё путешествие по США. И я поднял трубку телефона, услышав там короткое:

— Дежурный по отелю ОЗЛ, капитан Тополь, слушаю вас.

— Тополь, это Медоед. Мне согласован выход в город, прошу гримёра, — произнёс я.

— Принято. Ожидайте.

Я умылся, почистил зубы щёткой, которую мне дали, причесался. В зеркале отражался уже не басмач с автоматом, а нормальный мужик. Усталый и потому ещё живой. А через минут десять в дверь снова постучались, и я снова открыл, подумывая вообще оставить её открытой, потому как эти приседания и вставания нездраво напоминали день ног в фитнес-зале. За дверью был тот же коренастый охранник и ещё один товарищ — худощавый на вид, черноволосый и невысокий. В руках у незнакомца был чёрный кейс, какие возят с собой визажисты на съёмки или патологоанатомы в морг.

— Здравствуйте, — произнёс он мягким и вкрадчивым голосом. — Я гримёр.

— Отлично, — кивнул я, впуская человека.

Войдя, он попросил меня присесть и положил на стол, где только что была отравленная еда, кейс, открыв его. Внутри были тюбики, баночки, кисточки, спонжи и какая-то электрическая штуковина, похожая на маленький пистолет с баллончиком.

— Садитесь, процесс займёт время, — произнёс он, осматривая фронт работ.

От него воняло формалином и хлоркой. Кого он гримировал этими кистями до меня, я знать не хотел.

Он указал на стул, и я сел. Человек склонился надо мной, осмотрел моё лицо со всех сторон, повернул к свету.

— Загар неровный, — сказал он, проводя кистью по границе между загорелой и бледной кожей. — Что делаем: градиент или в тон загару, или бледным делаем часть, где загар, наоборот?

— Убираем шрамы, лицо делаем равномерным и незапоминающимся, — произнёс я.

Он кивнул.

— Волосы в тёмный или светлый?

— Мне бы как быстрее, — произнёс я.

— Тогда в тёмный, — резюмировал он. — Закройте глаза.

И я закрыл, ощущая, словно холодный туман оседает на кожу. Запахло какими-то химическими подсластителями. Кисть работал быстро, и не одна — на мне применяли сразу несколько насадок, и такое ощущение, что нанося несколько слоёв.

— Это база, — пояснил он. — Выравнивает тон. Следующий наш этап — фиксация цвета.

Он прикоснулся к моему лицу чем-то мягким — губчатым — и нанёс на кожу что-то более плотное, растушевал по границам загара. Потом снова работал кисточкой, тонкой, почти как игла, — прошёлся по краям шрамов, словно подкрашивая их.

— Теперь пудра, — произнёс он.

Я сидел не двигаясь. Пока мастер не отстранился и не посмотрел на меня.

— Откройте глаза.

Я открыл. Он указал мне на зеркало.

— Ну как?

В зеркале отражался нормальный человек. Лицо было ровного, спокойного и загарелого оттенка, без резких границ загара и бледных пятен. Шрамы исчезли и теперь они не бросались в глаза. Усталость из глаз ушла, морщинки он закрасил тоже.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо.

— Не за что, — ответил мастер, закрывая кейс. — Держится двенадцать часов. Не трите лицо, не мочите. К вечеру смоется сам.

— Но помни, Золушка! — произнёс я вдохновенно. — Ровно в двенадцать «Тампакс» превратится в тыкву!

— Ха, — безэмоционально отреагировал он на мою шутку, кивнул и вышел.

— Товарищ Медоед? — спросил коренастый боец, заглядывая в мою дверь. — Выходим?

— Выходим, — произнёс я, одеваясь в то, что выдали мне ранее.

— По протоколу мы всегда будем рядом, чтобы не привлекать к вам внимание и не мешать. Старайтесь не контактировать с людьми без надобности. Вам согласован ресторан и прогулка по Москве.

Ну и отлично! Вечер пятницы — получится ли найти столик?

И я с ещё тремя ребятами вышел на улицу. А она встретила меня ветром и запахом выхлопных газов. Серое небо, редкие прохожие, бесконечные вереницы машин. Чёрный Mercedes V-class вёз нас куда-то, куда я не знал — я тут не ориентировался.

А ресторан оказался в центре. Не пафосный внутри, но дорогой, как и всё тут, — с белыми скатертями, хрустальными вазами и официантами в костюмах и бабочках. Охрана села за соседний столик. Я же расположился у окна, смотря на текущие за окном потоки людей и машин.

Тут я заказал борщ, пельмени и компот. Всё простое и русское. То, по чему я так скучал. И немного подумав, взял три стопки водки. Их принесли в железной тарелке, засыпанной льдом, от чего хрусталь внутри стопок выглядел запотевшим до самой грани этилового «яда». Я знаю, что вредно, я знаю, что хуже алкашки только пуля, но глицин при всём уважении к нему такого эффекта не даёт.

Еда была вкусной и настоящей. Я ел медленно, смакуя каждый кусок, и думал о том, когда я в последний раз нормально обедал. Возможно, в США, у Эмили, на её ферме. Первая стопка пошла почти сразу. Водка обожгла моё горло и горячей волной растеклась по моему внутреннему миру.

— Хорошо, — сказал я сам себе, отодвигая тарелку из-под борща.

Потом пошли пельмени — их подали в горшочке, в таком, в каком лепреконы хранят своё закопанное золото. И я доставал их вилкой и ел. А когда они закончились, нарушая все грани приличия, взял горшочек словно чашку и выпил бульон. И сразу после бахнул вторую рюмку, запив компотом из брусники с ягодами.

И, посмотрев на стол, я встал и молча опрокинул третью — за тех, кого уже нет, а лишь иногда являются мне во снах.

Охрана за соседним столиком тоже встала. А поспешивший ко мне официант справился, всё ли мне понравилось, на что я кивнул и попросил счёт.

Коренастый кивнул, что можно идти, а один из бойцов остался и оплатил картой.

— Куда теперь? — спросил меня водитель.

— Погуляю, — произнёс я, вспоминая слова Дяди Миши про Иешуа. — Патриаршие пруды открыты для моего