Звереныш - Рита Хоффман

Едва он переступил порог, как в лицо ударил горячий воздух. Внутри пахло не кожей пергаментов и не сжигаемыми у алтарей травами, а кузницей — раскаленным металлом и гарью. Стены почернели от копоти, на каменном полу на коленях стояли пажи и слуги. Проникавший из узких витражных окон свет окрашивался в алый — яркий и враждебный.

Один из мальчишек-пажей, толстяк, потянул Вольфа за край котты и подвинулся, освобождая место на полу. Готфрид, наблюдавший за этим, фыркнул и откинул волосы за спину. Рядом с ним на коленях стоял Бранд, морщившийся и прижимавший ладонь к покалеченной ноге.

Одежда прилипла к спине, по вискам катился пот. От запаха гари першило в горле, а алый свет ослеплял, попадая в глаза. Вольф чувствовал себя плохо и, что куда хуже, под нижней рубахой сердито заворочался корень мандрагоры.

В глубине зала, в закопченной каменной нише, билось сердце Светочи — алтарь, на котором стояла большая жаровня с ревущим в ней вечным пламенем. Золоченые львиные лапы, державшие ее, почернели, а большое медное солнце, висевшее над ней, ловило алый свет, льющийся из окон, и казалось пульсирующим, дрожащим. Живым. Густой дым поднимался над алтарем темным столбом и терялся где-то наверху, там, где в крыше светилось крошечное светлое пятно, сквозь которое он выходил.

Задрав голову, Вольф разглядывал острые лучи медного солнца, как вдруг заметил верхний этаж — галерею, опоясывающую часовню. Там, в дымном сизом мареве, перемещались люди: входили через узкую дверь и вереницей шли по балкону, занимая свои места, — кажется, на массивных стульях, Вольф не мог разглядеть точнее. Несмотря на слезящиеся глаза, он сразу узнал короля: Райнхольд сидел на возвышении, а по правую руку от него расположилась женщина.

Факельщик занял место перед алтарем, за высокой подставкой, на которой лежала книга. На его лице блестел пот, но он оставался собранным и спокойным. Вольф же изнывал от жары — казалось, кожа вот-вот стечет с него, как воск с горящей свечи. К тому же от толстяка рядом разило луком. Живот жалобно заурчал, тошнота подступила к горлу.

Там, наверху, открыли крошечное окошко рядом с королем. Вольф жадно глотал горький горячий воздух и мечтал попасть туда, чтобы вдохнуть, но удобства полагались только знатным господам, остальные же толкались локтями внизу, ерзая на онемевших коленях.

— Светоч сияет, но только сталь Ее сыновей может оградить людей от тьмы!..

Проповедь Вольф не запомнил — его душил кашель, он расчесал глаза до боли, а к финальному «Да воссияет Светоч!» не чувствовал ног. В какой-то момент показалось, что он лишился чувств, но крепкая рука Бранда, опустившаяся на плечо, вырвала его из душного дымного оцепенения.

— Пойдем. Вы, все! Выходите по одному.

Господин пажей не повышал голос в часовне, но каждая его фраза все равно звучала как приказ. Вольф привалился к его боку и с трудом переставлял ноги.

— Давно не бывал в Часовнях Пламени? — почти добродушно поинтересовался Бранд. — К этому привыкаешь.

— Там… нечем дышать, — просипел Вольф.

Они вышли на улицу, и он вдохнул так глубоко, что закашлялся и согнулся, упершись руками в колени. Даже слюна, которую он сплюнул, оказалась черной.

— Неженка, — буркнул Готфрид, проходя мимо.

Конрадин остановился рядом, робко похлопал Вольфа по плечу и спросил:

— Хочешь пить?

Дождавшись кивка, мальчишка отцепил от пояса крошечную флягу, в которую Вольф тут же вцепился с такой силой, будто от этого зависела его жизнь. Отхлебнув, он поперхнулся и выплюнул все, что успел набрать в рот.

— Ты чего?.. — Конрадин попятился.

— Это не вода! — возмутился Вольф.

— Конечно, нет. Ты что, хочешь оставить кишки в ночном горшке? — Бранд хмыкнул. — Никто в Грайхайме ее не пьет. А это, судя по запаху, кипяченая ячменная болтушка со зверобоем.

На вкус «болтушка» напоминала воду, в которой варили хлеб. Густая и склизкая, она вызвала у Вольфа стойкое отвращение, но пить хотелось так, что он все же сделал еще глоток, прежде чем вернуть Конрадину флягу.

— А что не так с водой? Я видел колодец во дворе. — Вольф обратился к Бранду.

— Спросишь у Ансельма, я в этих делах не силен. Но запомни: сырая вода не должна попадать в твое брюхо. Ясно? А теперь пойдемте в хлебную.

Бранд подтолкнул Вольфа в спину, и тот послушно пошел, незаметно дотронувшись пальцами до корня мандрагоры под одеждой. Тот откликнулся на прикосновение недовольным шевелением — утренняя служба в часовне ему тоже не понравилась.

Дверь в хлебную оказалась спрятана на первом этаже паласа — за ней скрывался мрачный переход, в котором уже толпились остальные пажи. В воздухе витал запах свежей выпечки, слуги сновали туда-сюда, бегая из кухни в палас и обратно. Бранд указал на стоявшую у двери в другом конце перехода корзину с хлебом и бочку, на боку которой висел черпак, и сказал:

— Здесь ты будешь получать свою утреннюю похлебку. Иди возьми кусок побольше, пока не растащили.

Прежде чем последовать совету, Вольф осторожно спросил:

— А ты?..

— Утром едят или дети, или старики. Светоч говорит, что переедание плохо сказывается на состоянии тела и духа, — отчеканил Бранд.

Пожав плечами, Вольф пошел за Конрадином, локтями расталкивая жующих мальчишек. Его пихали в ответ, но не особо грубо — просто назло.

Хлеб в корзине оказался несвежим, к тому же пажи успели растащить мякоть, оставив лишь черствые корки. В бочке же плескалась не похлебка, а все та же мутная жижа, которой Вольф успел нахлебаться из фляги, с той лишь разницей, что в ней было куда больше разваренных зерен.

— А кружка?.. — растерянно пробормотал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Две на всех, — ответил Конрадин. — Нужно дождаться своей очереди.

— Не хочу пить из одной кружки с тем, кто мочится в постель, — фыркнул толстяк, услышав его.

— А сам-то давно перестал?

Вопрос задал юнец постарше, и ответить ему толстяк не осмелился — уткнулся в свой кусок хлеба и что-то невнятно пробормотал.

— Это Ито, — шепотом сообщил Конрадин. — Тот, который похож на свинью. А второй — Дитмар. Он скоро станет оруженосцем.

— М-м-м… — промычал Вольф, уже успевший набить рот.

Хагазуссы учили его манерам, но зачем, если пажей кормили как собак, у двери кухни? Стоя в окружении разновозрастных мальчишек, он думал о том, что Хеда зря выбивала из него звериные повадки: новые «приятели» вели себя немногим лучше, чем он сам, когда только явился в дом под