Я – Легенда! Книга II - Жорж Бор

Ульяна не знала, что отвечать. Все её обычные слова — резкие и насмешливые, в этот момент напрочь вылетели из головы. У неё в голове крутилось одно: что её, кажется, никто и никогда в жизни ни «в новый дом» не «вводил», и что обычая такого она не знала, потому что не было у неё повода знать.

— Заходите, — сказала она наконец. — Если хотите. Только у меня пока ничего нет.

— У всех когда-то ничего не было, — спокойно отозвалась Юлия и первой шагнула через порог.

Они вошли. Девки, которых Юлия привела с собой, тихонько разложили свёртки прямо на топчане. Юлия разрезала бечеву ножом, который вытащила из внутреннего кармана — обычный кухонный нож, замотанный за лезвие тряпкой, чтобы не порезать карман. И стала по одной выкладывать вещи.

Простыни. Две пары. Чистые, с лёгкой тонкой штопкой по одному углу, значит, не новые, значит, из её собственного приданого, того самого, что женщины-вольные носят с собой через все пожары и все переезды.

Наволочки. Тоже две. Одна белая, одна с выцветшим, но всё ещё узнаваемым голубым васильком в углу.

Полотенце. Льняное, тяжёлое, с грубой каймой.

Четыре глиняных кружки, аккуратно завёрнутые каждая в отдельный лоскут — потому что у вольных не принято бить посуду в дороге, и каждый знает, как её упаковывать, чтобы доехала.

Три тарелки, такие же глиняные, с простым тёмно-красным ободком по краю.

Маленький холщовый мешочек, перевязанный ниткой, в котором что-то сухо шуршало. От мешочка пахнуло тёплым горьковатым запахом чабреца, мяты и ещё чего-то, что Ульяна не опознала, но что мгновенно отозвалось в ней каким-то тёплым, и забытым. Словно когда-то очень давно, в той самой её разбитой памяти, в одной из щелей между осколками, кто-то такие травы заваривал.

И последним Юлия выложила на топчан плоский свёрток из чистого холста, развернула его сама и поставила на топчан небольшое круглое зеркало в простой деревянной раме. Самое обыкновенное зеркало, какое в любом доме Серого города у любой бабы висит над комодом. И какое в любой казарме Управления глубокого поиска висит только над умывальником.

Ульяна посмотрела на зеркало. Зеркало посмотрело на Ульяну. Из деревянной рамы на неё глядела красивая юная девушка — стройная, бледная, со своим обычным усталым лицом, со спутанными после ночи волосами. И эта девушка, что было совсем уже странно, как раз сейчас, на её глазах, медленно начинала плакать. Абсолютно молча, две тонкие дорожки слёз пошли у неё по щекам. Ульяна поняла, что остановить это она не может, и, что хуже всего, не хочет.

Юлия посмотрела на неё, спокойно, без удивления, как смотрят на больного ребёнка, который наконец-то идет на поправку. Но она не скзала ничего, даже не подошла ближе. Просто негромко сказала своим:

— Так, девоньки, пошли. Хозяйка тут осваивается. Ульяна, если что — приходи к нам в долину. Дорогу знаешь.

— Знаю, — хрипло отозвалась Ульяна, продолжая смотреть в зеркало. — Спасибо.

Юлия чуть наклонила голову, развернулась и так же спокойно и величаво, как пришла, увела своих за порог.

Ульяна осталась одна.

Она стояла посреди своей комнаты, у топчана, на котором были аккуратно разложены наволочки, простыни, кружки, тарелки, мешочек с травами и зеркало в деревянной раме, и просто смотрела на все это «богатство». Ей никуда не нужно было идти, не нужно было никого сейчас сейчас прикрывать или убивать.

Это было настолько новое состояние, что у неё немного звенело в ушах.

Где-то снаружи, на близком расстоянии, послышались тяжёлые ровные шаги, которые прошли мимо её проёма и удалились. Она, не оборачиваясь, по одной только постановке ноги узнала, кто это был. Мастер. Подошёл, постоял у входа ровно столько, чтобы понять, что у неё всё в порядке, и ушёл, не сказав ни слова. И от этой его привычной манеры ничего не говорить, когда сказать нечего, у Ульяны внутри отозвалось какое-то тепло.

К вечеру дом уже выглядел вполне как дом. На своимх местах стояли все шесть окон. Близнецы покрасили все стены, краска высыхая, отдавала в сумерках спокойным мягким тоном. Олег прибил над входом кованую подкову с насечками — «чтобы ничего лишнего сюда не залетело, Уля, ты только не ругайся, я тебе по-доброму». Михалыч принёс ещё одно одеяло, поменьше, и пробурчал что-то про «холодно ночью у вас тут будет, попомните моё слово». Бугурт перед уходом постучал кулаком в её косяк, проверяя, выдержит ли. Косяк выдержал.

Когда все наконец разошлись, Ульяна заперла свою новую дверь в своём новом доме. И это было не для безопасности, никто и не собирался к ней лезть, это было для того, чтобы между ней и миром в эту ночь оказалась хотя бы тонкая, но граница, через которую она сама решит, кого пускать.

Она постелила на топчан простыни поверх одеяла, чтобы было мягче, хотя большую часть времени она спала на голой земле в походах. Положила на пододеяльник с васильком тяжёлое стёганое одеяло Михалыча. Поставила на узкий каменный выступ у окна одну из глиняных кружек и одну тарелку, просто потому, что они должны были где-то стоять. Зеркало повесила прямо напротив топчана, на кованый гвоздь, который Бугурт ещё днём, не сказав ни слова, аккуратно вбил в стену специально для неё.

Потом она села на топчан, прямо на свою новую простыню, и долго смотрела на зеркало напротив. На молодую женщину двадцати трёх лет, которой, оказывается, можно просто жить.

Это было, наверное, самое странное, что Ульяна узнала о себе за свою жизнь, и она вдруг поняла, что не знает, как ей с этим знанием быть. «Великий прекрасный воин», как её иногда полушутя её называли близнецы. Полукровка, которой по обычаям людской расы положено было ещё в детстве уйти с этого света тихо и быстро. Боевая сила «Святых», которую боялись даже бойцы имперской гвардии. Девушка, которая своим двуручным мечом за минуту делала с тварями такое, чего обычный отряд не смог бы сделать и за весь бой. Всё это было правдой. И всё это в этот вечер вдруг отступило куда-то на второй план, потому что на первом стояла обыкновенная, ничем ни перед кем не отличившаяся вещь.

У неё был свой дом.

С её собственными окнами. С её собственным топчаном. С её собственной кружкой. С её собственной простынёй, которую вечером она будет стелить так, как ей удобно, а утром убирать так, как ей захочется. А если не захочется —