Рассказы 25. Гипотеза мироздания - Ольга Цветкова
С того момента моя жизнь превратилась в бесконечный круговорот осмотров, анализов, обследований и мучительных процедур. Часто я даже не понимал, утро сейчас или вечер. Кажется, вся больница кружилась вокруг меня одного – тщательное изучение показаний приборов, кардиограмма, укол. Забытье. Вспышка света, осмотр, рентген. Снова укол. Забытье. Напряженные взгляды из-под белых шапочек, мягкие прикосновения рук, боль и провалы в черноту. И снова свет.
Единственные люди, которым я радовался, – Людмила Петровна и мама. Только маму пускали редко, а Людмила Петровна была постоянно рядом. Она все здесь контролировала и много со мной разговаривала. Несмотря на то что я даже не мог ей ответить.
А еще заставляла приподнимать руки, ноги или слегка кашлять. Никогда не думал, что эти простые движения могут причинять столько мучений, но Людмила Петровна уверяла, что это необходимо, и все время называла меня героем. Хотя я совершенно не чувствовал себя таковым. Мне было настолько плохо, что я даже не заметил, как сняли гипс.
Стало немного легче, когда вынули трубки. Боль в груди еще не позволяла сделать глубокий вдох, но это все лучше, чем чувствовать себя рыбой, проглотившей крючок. Теперь ко мне маму пускали намного чаще, и она долго сидела рядом, читала вслух или рассказывала что-нибудь забавное. Я заметил, что круговорот вокруг меня потихоньку начал стихать. Врачи уже не так часто рассматривали показания приборов, уколов стало меньше, а Людмила Петровна реже заходила в палату, объяснив маме, какие упражнения я должен выполнять. Несмотря на усталый вид, с каждым днем глаза этой немолодой женщины излучали все больше удовлетворения. Пока не случилась беда.
Но узнаю я об этом намного позже. Тогда же дела шли явно в благоприятном для всех направлении, и через пару недель после того, как я очнулся, ко мне пришел фоторепортер. Я уже вставал с кровати и делал несколько шагов по палате, хоть и с трудом. А еще надувал воздушные шарики. Это тоже было задание Людмилы Петровны. Журналист шепотом поздоровался и сфотографировал меня вместе с шариком. Затем с Людмилой Петровной. Затем с группой врачей и Людмилой Петровной. С мамой, группой врачей и Людмилой Петровной. А после нудно расспрашивал, как я себя чувствую, чем любил заниматься в школе, что мечтаю сделать в первую очередь, когда поправлюсь, и все в таком роде. Когда репортер ушел, я долго чистил зубы, а затем сразу уснул.
Так пролетел месяц. И вот наступила моя последняя неделя в больнице. Врачи находились в приподнятом настроении и будто бы ждали чего-то важного, как вдруг Людмила Петровна резко изменилась. Эта всегда разговорчивая женщина неожиданно стала замкнутой и молчаливой. Пусть при встрече со мной она и пыталась по-прежнему быть приветливой, но я видел, как часто теперь губы Людмилы Петровны сжимаются в тонкую, напряженную полоску. И мне снова стало страшно.
В конце концов я спросил маму, в чем дело. Но она уверила, что все в порядке и никаких причин для беспокойства нет.
«Наоборот, все просто великолепно!»
Ответ озадачил меня, но я решил больше не касаться этой темы.
А вскоре меня выписали. Все произошло тихо и буднично. Людмила Петровна сказала, что я на удивление крепкий мальчик и поправился быстрее, чем ожидалось. После утреннего осмотра мама с врачами куда-то надолго ушла, а я сидел в палате и чувствовал, как легкая дрожь пробегает по всему телу. Ведь это так здорово, наконец-то вернуться домой! Я даже не обращал внимания на молоточки, которые стучали в голове. Они звучали редко и не доставляли мне особого беспокойства. Эти тихие, глухие удары я стал слышать еще раньше. И почему-то совершенно этому не удивился. Словно они стучали в моей голове с самого рождения.
Когда все было готово, Людмила Петровна обняла меня за плечи, прижала к себе и срывающимся голосом пожелала крепкого здоровья. Затем добавила, что мы еще обязательно встретимся. «Будет необходимо… – объяснила она, – некоторое время контролировать твое состояние». И взяла с меня слово, что я буду делать все, что скажет мама. А я прижался к ее маленькому сухому телу и загадал, что больше никогда не попаду в больницу. Затем мне тискали ладонь другие врачи и медсестры и наперебой говорили всякие банальности, но я их почти не слушал. Я нестерпимо хотел домой. И, кстати, я до сих пор не знал, что со мной сделали. А спросить прямо не хватало духу.
Пока мы ехали в свой район, странное ощущение не оставляло меня. Минуло всего пять недель, как дедушкин автомобиль медленно катил по этим улицам, а кажется, что прошло несколько лет. Мне все время мерещилось, что вот сейчас, за поворотом, покажется что-то новое, незнакомое, чего здесь не было раньше, но такси проезжало очередную порцию домов, и я видел, что все осталось по-прежнему. Только пыли на дороге стало больше.
По правде сказать, сколько я себя помнил, здесь ничего не менялось. Однако чувство, что меня обманули, не давало покоя – наверное, потому, что все последнее время я был центром невероятного круговорота событий. Поэтому казалось, что весь мир тоже должен был ускорить свое движение. Но этого, естественно, не произошло. Пролетело всего лишь пять жарких и сонных городских недель. И ничего не изменилось.
Я покосился на маму. Она сидела, устремив неподвижный взгляд в спину водителя. Даже в свете салона было видно, как осунулось ее лицо. Неожиданно мама повернулась и взяла меня за руку.
– Я так рада, что ты возвращаешься домой, – проворковала она и крепко стиснула мое запястье. – Знаешь, я ничего не говорила твоему папе, чтобы его приезд не разволновал тебя, понимаешь?
Я кивнул и посмотрел на подвешенного к зеркалу резинового чертика. Игрушка была сплетена из капельницы, и я подумал, что даже здесь больница меня достала.
– Но вчера я послала телеграмму. Что ты сильно болел. И если он хочет, то может приехать тебя навестить.
Ее голос сорвался. Я с жалостью дотронулся до тонкой, испещренной голубыми венами руки – сейчас я слышал один-единственный молоточек. Он быстро стучал где-то рядом.
– И еще. Я должна сказать тебе одну важную вещь, – глухим тоном произнесла мама.
Я с удивлением взглянул на нее. Что может быть важнее новости о приезде папы?
Неожиданно машину тряхнуло на выбоине. Я вскрикнул, а мама резко повернулась к водителю и выговорила его за неосторожность. Пожилой мужчина, немного похожий на дедушку, стал извиняться и клясть отвратительную дорогу. Я уверил маму, что все в порядке, а сам прилип к затянутому серой пылью окну. Мы приехали.
Двор почти не изменился. Разбитый велосипед по-прежнему подпирал пустые кроличьи клетки, только липа отцвела, а мальвы разрослись еще больше. Я машинально бросил взгляд на окно первого подъезда – если бы мы приехали чуть раньше, Гела и ее внук были бы еще на улице, но сейчас они точно прячутся от жары дома. В этот момент я заметил дедушку, который спускался по подъездной лестнице и радостно махал рукой. Машина остановилась.
Дед помог мне выбраться из такси. Затем осторожно обнял и срывающимся голосом произнес, что безумно рад моему выздоровлению. На его лице желтело пятно от почти рассосавшегося синяка, но выглядел дедушка как-то неважнецки. Мы не виделись в больнице, так как он не мог меня навещать, и сейчас я заметил, что дед сильно прихрамывает. Я обнял его и смущенно погладил по мокрой от пота спине. Все вместе мы прошли в дом.
Пока мама и дедушка возились на кухне, я валялся на кушетке и мечтал о том, что скорей бы осень. Меня распирало
