Рассказы 17. Запечатанный мир - Олег Сергеевич Савощик

– Ты подал всем хороший пример. – Похвала вышла сдержанной и сухой. – Теперь всякий, кто со мной не согласен, должен будет пройти Ветвь, чтоб доказать, что достоин бросить мне вызов.

– Тогда тебе тоже придется, – ответил Йилк, слегка удивляясь своей дерзости. – Чтобы доказать, что ты достоин его принять.

Но Оолк только покачал головой:

– Кому бросают вызов, тот ничего не должен доказывать.

Йилк на это промолчал – что тут скажешь? Оолк, видимо, почувствовал, что гнет ветвь разговора на слом, и чуть смягчился.

– Нам незачем ссориться. Ты мне по-прежнему брат.

– Как и Меейонк, – легко согласился Йилк. – Только его теперь в дозор не пошлешь.

Оолк отчего-то смутился.

– Тогда, на ветвях Старой рощи, я вправду оступился, – зачем-то начал оправдываться он. – Я был на ногах третьи сутки, дрался – вторые. А помнишь, как я тащил тебя домой, как подменял Йилмейет и сидел с тобой, когда твоя рана не зарастала? Тебя я не подставил бы под удар. А этот юнец… Кто он тебе? Кто он мне?

Йилк не понял, врет друг или говорит правду, это почему-то перестало быть важным. Он взглянул ему прямо в глаза.

– Ты прав, Меейонка не вернешь. Но пощади чужака.

Вождь посмотрел на него удивленно.

– Я не могу. Племя решило…

Йилк начал злиться.

– Как ты сказал, так и решило! Созови всех снова, скажи, что передумал, что он будет полезней для нас живым… У него там, на облаке, рисунок неба! И это сердце… Мы многое узнаем, если хорошенько его расспросим. – Старый друг молчал, и Йилк усилил нажим: – Помнишь, как мы с тобою бегали по ветвям? Как вместе смотрели вниз, как гадали – что там, под облаками? Так вот: теперь мы знаем. Чужак – оттуда. Там – целый мир!

– Так пусть он не вернется туда и не расскажет о нас, – спокойно ответил на это Оолк, и больше говорить было не о чем.

И вот, переживая в памяти этот разговор, Йилк был сам не свой. Когда мелькнула дикая мысль попытаться освободить чужака, он беззвучно и горько рассмеялся – вот уж нашелся герой! Клетку охраняют четверо, а одиночке не одолеть и одной станцованной пары. Кто ему этот чужак? Йилк сделал для него все, что мог… Но что-то внутри – именно оно всегда звало его бегать по ветвям и стоять на краю рощи над облаками – тут же шепнуло ему: «Все ли?».

Чтобы отогнать эти мысли, он вновь переплелся с Йилмейет («Ого!» – только и успела присвистнуть она), а потом лежал, вспоминая, как скользит над облаками тень рощи. Есть ли о чем горевать? Друг детства стал истинным вождем, жена всегда была скрипливой, но все еще способна цвести, и, может быть, однажды где-то в ветвях созреет их новый сын. Йилк научит его держать равновесие лучше, чем Йилмайона.

Но Йилмейет не знала, когда нужно умолкнуть и помечтать.

– Ты давно таким не был. – Она игриво царапнула его, что почти всегда предвещало ссору. – Это из-за Аалмейт? Я видела, как она на тебя смотрела…

– Пускай смотрит как хочет, – ответил он. – У меня есть ты, а у нее – Оолк.

Коготок жены прошелся по коре Йилка, поскреб вмятину у него на груди.

– Если б не твоя рана, вождем вместо него вполне мог стать ты. Ты хотел бы этого? Хотел бы быть с нею?!

«Что ж такое-то?» – бессильно подумал Йилк.

– Да, – ответил он честно. – Очень хотел бы. А еще – чтоб Йилмайон не сорвался. И улететь с чужаком под облака.

– Твоего чужака загонят и убьют поутру! – Стрекот жены прозвучал, будто шуршание жухлого листа. – И поделом! Все видели, как он отказался пройти Ветвь!

Йилк мог оттолкнуть ее, но вместо этого произнес задумчиво:

– Может, умение держать равновесие – не самое главное в жизни?

– Скажи это нашему сыну!

Раньше, случалось, Йилк жалил ее языком в глаз – вполсилы, просто для того, чтобы умолкла. Сегодня он замолчал первым, но она все не унималась:

– Молчишь теперь? За что ты такой достался мне?.. Лучше была б четвертой, кто обвил Оолка, чем первой и единственной, кто тебя! Когда его сыну настала пора ступить на Ветвь, он подгадал безветренный день! А ты… ты… если бы ты сегодня упал, что бы я без тебя делала?!

– Обвила бы Оолка, – злобно прошелестел в ответ Йилк, и Йилмейет отодвинулась, не упустив повода обидеться. Довольная, что смогла вывести его из себя.

* * *

Облачника убили на рассвете. Оказалось, он весь был полон теплой, жидкой смолой; Йилмейет ходила пробовать ее, но нашла несладкой. Зато Оолк, весь измазавшись, принял новое имя – Страж Равновесия.

«Кто приходит на наши ветви, должен соблюдать Его, иначе – смерть! И не важно, откуда он явится – с другой рощи или из-под облаков!»

– Ты должен сходить к нему, – настойчиво щебетала Йилмейет, будто не было ночной ссоры. – Я думала, вы охотились вместе! Он спрашивал, почему ты не пришел!

Охота без изгнания… неплохо придумано. Чувствуя себя трусом – не сделал ничего, чтобы помешать! – Йилк, спрятавшись, наблюдал издалека, как чужака выволакивают из клетки, снова объявляют изгоем и хлещут, тычут: «Беги!»

Вот только облачник не стал убегать. Сделав непонятный жест – один балансир переложен другим и согнут в локте – он вдруг бросился на Оолка, безошибочно определив, кто тут старший. Если бы не молодые дозорные, живой стеной вставшие между ними, вождю было бы несдобровать!

Но этот вождь знал, когда оступиться в танце, когда командовать из кустов. Вместо него не поздоровилось чужаку, ведь «охотников» было больше двух десятков, и удары сыпались отовсюду. Пропустив несколько, он упал, но, даже упав, продолжал сражаться, своими мягкими, но сильными балансирами сломав перед смертью несколько чужих.

Йилк не хотел идти в Круг… но куда деваться? С понуро опущенными балансирами он направился к Сердцу Рощи и издалека услышал знакомый стрекот:

– …теперь мы знаем врага в лицо. Сложно представить размер ветвей, что грохочут под облаками, а ведь даже одна, малюсенькая, оказалась способна убивать нас. И все-таки мы не боимся, мы – в равновесии, а значит, сильны! Но достаточно ли мы сильны? На случай, если чужаки появятся вновь, мы должны стать еще сильнее, и в этом нам поможет их облако! Уже нет времени ждать, пока Роща сама прирастет величием. По ветрам небес странствуют другие; мы должны отыскать их, чтобы скрепить небо узами равновесия! – Стрекот вождя исчез в одобрительном треске и вновь возвысился. – С этого дня всякий, кто откажется