В Доме Змея - Илья В. Попов
– Пока мы платим – она вся внимание, – пожал плечами Кенджи. – Какую бы чушь ни городил любой из нас.
– Проклятье, твоя правда… – задумчиво произнес Макото, закидывая ноги на ближайший пуфик. – Тогда предлагаю кое-что получше: ты отправишь ей завтра корзину с цветами и предложением встретиться как-нибудь вечерком. Если она откажет – ты выкинешь эту проклятую крестьянскую шляпу в ближайшую канаву. Ну а если проиграю я…
– Дай угадаю – ты улучишь момент и все равно выбросишь ее сам, верно? – со смешком перебил его Кенджи.
Он искренне недоумевал, с чего вдруг Макото так взъелся на его касу из бамбука. Тот же постоянно твердил, что подобное убожество пристало носить лишь пастухам и свинопасам. Однако Кенджи, если честно, было совершенно на это наплевать – от солнца шляпа защищала отлично, а большего ему и не требовалось. К тому же за ней удобно было прятать лицо, что с каждым днем становилось все более кстати.
После похорон Сато слухи о трех молодых воинах – сам Рю предпочел остаться в тени, и Кенджи, сперва не понимавший причину подобной скромности, впоследствии успел сотни раз пожалеть о том, что не последовал его примеру, – которые спасли императорского мэцукэ[2], наголову разбили банду Черепов и вернулись живыми и невредимыми из Одиннадцати Звезд, мигом разлетелись по всему Каноку.
Теперь в любом мало-мальски людном месте их сопровождали десятки, если не сотни любопытных взглядов. Шуноморо ко внезапно нахлынувшей славе остался равнодушен, обращая на шепот за спиной не больше внимания, чем на шорох листьев под ногами. Макото же, напротив, обретенной популярностью явно наслаждался, с удовольствием рассказывая каждому желающему о том, как они ловко пробрались в логово Черепов, расправились с коварной колдуньей, пытавшейся их отравить, или же перебили целую стаю цутигумо[3], причем с каждым рассказом число павших демонов неуклонно росло.
Хоть поначалу самому Кенджи и льстил всеобщий интерес, однако довольно скоро он понял, что у этой медали есть и обратная сторона. Сложно сохранять спокойствие, когда толпа шушукающих незнакомцев следит за каждым твоим шагом и чуть ли не в кружку заглядывает, коль ты решил зайти в ближайшую харчевню промочить горло. Именно поэтому Кенджи старался как можно реже покидать квартал, где находилась резиденция Дома Змея, а в город он либо выбирался по ночам, либо предпочитал самые тихие улочки, старательно избегая столпотворений.
– Слушай, так если тебе эта барышня так сильно в душу запала, может, сам к ней и подойдешь? – предложил Кенджи и с усмешкой добавил: – Или ты все вздыхаешь по своей Маи?
Макото в ответ только густо покраснел, пробормотал что-то невразумительное и уткнулся в бокал, точно его вдруг замучила жажда. Маи Мицу из Дома Паука – девушка лет двадцати, с тонкой талией, длинной косой, большими грустными глазами и, если верить слухам, довольно холодным сердцем, – была давней зазнобой Макото.
Не так давно он и Кенджи столкнулись с ней и ее семьей, прибывшими на Турнир, – Маи едва ли удостоила их взглядом, тогда как Макото чуть голову не свернул, таращась вслед своей ненаглядной, за что и поплатился здоровенной шишкой на лбу, столкнувшись с так некстати подвернувшимся на пути столбом. И нет, не то чтобы Кенджи хотел задеть друга или посмеяться над его чувствами, – просто это было единственным, что могло заставить того умолкнуть хотя бы на пару мгновений. Разумеется, кроме его отца.
– Вот, значит, как, да? – проворчал Макото. – Я уже начинаю жалеть, что вообще тебе тогда душу открыл… Ладно, ладно, намек понял. Отстану я от твоей дурацкой шапки, а ты перестанешь тыкать мне пальцем в рану, идет? – Дождавшись кивка Кенджи, которого подобная сделка вполне устроила, Макото снова затянул старую песню: – Слушай, ну назови мне хотя бы одну вразумительную причину, по которой ты не хочешь попробовать свои силы в Турнире! Ты же с этой своей демонической штукой… прошу прощения, со своими внезапно открывшимися талантами, – быстро исправился он, поймав взгляд Кенджи, – влегкую можешь обойти добрую половину участников, а то и вообще победителем выйти. Ты хоть представляешь, от чего отказываешься? Во-первых…
Кенджи только вздохнул и откинулся на подушку, слушая его болтовню. Сам-то Макото, в отличие от друга, внес свое имя в списки претендентов одним из первых – и, признаться, это стоило ему немалых усилий. Решив схитрить, он поднялся задолго до восхода солнца, надеясь избежать толкучки, – но подобных умников оказалось куда больше, чем Макото рассчитывал. Некоторые заняли места чуть ли не со вчерашнего вечера!
Самураи победнее мужественно ночевали прямо под открытым небом, кутаясь в плащи и шерстяные одеяла, – несмотря на то что не прошло и половины осени, ночью уже становилось прохладно. Воины и маги побогаче отряжали на это дело слуг, а то и вовсе нанимали крестьян или бродяг, которые хоть круглый год с радостью бы переминались с ноги на ногу за пару лишних медяков. Еще до полудня очередь растянулась чуть ли не на полгорода, а едва солнце достигло зенита, как призывать народ к порядку явились почти все хатамото – личная охрана императора, состоящая из лучших бойцов и заклинателей, настоящая элита.
Шутка ли, такое количество скучающих бойцов в одном месте, не знающих, чем себя занять. Кто-то достал кувшин саке, кто-то прикатил из ближайшей таверны бочонок эля, прямо на земле застучали игральные кости и зашелестели карты; парочка юнцов решила померяться силами на потеху всем прочим, тут же особо пронырливые начали принимать ставки на исход драки. И чем меньше становилось выпивки, тем чаще среди толпы начинали вспоминать старые обиды…
В общем, тот день обошелся городу как минимум в семь разгромленных таверн, пять закрытых купален, одиннадцать разрушенных фонтанов и упряжку испуганных коней, очутившуюся на крыше ближайшего храма. Снимали их аж до полуночи, а то, каким образом они вообще туда попали, на следующее утро не смогли объяснить даже протрезвевшие виновники сего безобразия. Удивительно, но будущие участники отделались разве что сломанными ребрами или разбитыми носами, хотя первые жертвы могли появиться задолго до начала Турнира.
Все это Кенджи поведал лично сам Макото, вернувшийся только глубокой ночью – вымотанный, лишившийся куска рукава и одного сапога, с ног до головы пропахший потом, вином и луком; но лицо его, несмотря на пару свежих синяков и похожую на лопнувшую сливу губу, просто светилось
