Обречённые. Дилогия - Эмили Рэй

смесь: горечь, жалость и презрение. Ненависть немного маячит на фоне алыми вкраплениями, но уже совсем не затмевает разум. Смотрю на отца, потрясённого и разочарованного, и желание мстить окончательно улетучивается. Мне его искренне жаль. Осознание жёстко бьёт под дых: всё то, что для меня составляло семнадцать лет, для него ничего не значило. Столько прекрасных чувственных моментов, столько радости и счастья… для него их не было. Жизнь ли это вообще?.. Он так ослеплён верой, что даже не пытается анализировать происходящее. Для него жизнь чёрно-белая, построенная по чёткому алгоритму. Чувствовал ли он что-либо, живя так? Или, как лошадь, находился в шорах и действовал лишь по строгому своду правил? Вероятно, всё же чувствовал, но только к маме. И сейчас, когда он лишился её, а попытка убить меня провалена, в его глазах отчаяние и боль. Океан этой боли сравни тому, что он упустил единственный шанс в жизни быть счастливым.

Избавить его от свалившейся участи было бы милостью, но я слишком разочарована в человеке, называвшим себя моим отцом, чтобы отпускать ситуацию на произвол судьбы. Нет, я не буду мстить ему той же монетой, как хотела ранее, – теперь я хочу, чтобы он жил и страдал от собственных умозаключений. Я хочу, чтобы он понял, что натворил, а для этого нужно очень и очень много времени. Когда-нибудь, быть может, под старость, он осознает… А пока, если и есть возможность встретиться с человеком после смерти, я ему её не предоставлю. Он совершенно точно не заслуживает быть с мамой и тем более с Калебом. Пусть хоть там они от него отдохнут.

Отец подходит к железным прутьям, щурится, всматриваясь в моё лицо, и тихо хрипит:

– Ты не должна жить…

А ты должен. Жить и страдать.

Где-то в глубине подавляю готовые показаться слёзы и свернувшийся клубком желудок. Это жалость к себе. Не могу понять, как столько времени всей душой любила этого человека. Были ведь звоночки, порой колокола оглушали, но я продолжала любить его, несмотря ни на что. Я смотрела, но не видела. И вот что потребовалось, чтобы изменить это: ему пришлось меня убить. Сглатываю ком, не отводя взгляда от родных, но таких незнакомых глаз.

Кто ты, чудовище? Когда и почему стал таким?..

И вновь нахлынывает ярость. По венам словно разливается кипяток, а из груди рвётся утробный рык. Я машинально хватаю правой рукой ворот его рубашки и, не церемонясь, прижимаю головой к прутьям. С новой силой сопротивление отца кажется таким нелепым: я даже не напрягаюсь, чтобы его удержать.

– Я буду жить тебе на зло, – шепчу я прямо ему в лицо, пока он заливается багровой краской от ненависти к собственной дочери.

Разум подкидывает страшные идеи: один щелчок шеей вправо, и вот он лежит без дыхания. А может, приложить пастора к решётке так, чтобы он больше не открыл глаз. Или вцепиться ему в горло, чтобы оправдать свою собственную смерть: он ведь видел во мне исчадие ада. Всё это предстаёт в воображении таким ярким, таким натуральным, что я вижу каждый из вариантов в деталях.

Нет… это слишком сладкая цена для него.

– Ты должна быть мне благодарна, бесчувственная тварь!

Бесчувственная,– слово запускает калейдоскоп воспоминаний.

– Бесчувственная? – грустно усмехаюсь я. – Я настолько любила тебя, что когда ты мне подарил новенький экземпляр библии вместо нормального подарка, считала свои эмоции неправильными. Нет, книга может быть хорошим вариантом… но не в пять лет! И уж кому, как не любящему отцу это понимать? А мне ведь было стыдно признаваться самой себе, что другим подаркам я была рада больше… знаешь, почему? Потому что я была несказанно счастлива твоему вниманию и считала всё, что ты делал для меня, лучшей наградой, – медленно выдыхаю. – Ты был для меня идеализированным примером. И знаешь, что,папа? – борюсь с желанием сплюнуть на пол. – Я никогда в жизни так не ошибалась. Теперь я благодарю Бога, что мы ни капли не похожи!

– Но ты всё-таки веришь в него! Веришь, благодаря мне!

– Нет, – с отвращением выплёвываю ответ ему в лицо. – Я верю в Него, а не в церковь. В Него, а не в строго заученные молитвы. В Него, а не в деление мира на правильное и греховное. К твоим учениям моя вера не имеет абсолютно никакого отношения.

Ещё пару секунд смотрю на него, прежде чем навсегда уйти, а затем отпускаю, пренебрежительно слегка оттолкнув.

– Ты всегда был плохим отцом, – произношу фразу, перекатывающуюся на языке и обжигающую ротовую полость, словно яд.

Я должна была сказать это, даже если он не поймёт. Даже если не поверит или ещё сильнее возненавидит меня. Просто потому, что больше некому. Просто потому, что это правда. Просто потому, чтояэто, наконец, осознала.

14. ДЖЕЙН

– К-какой переворот?! – сажусь на стул, потому что понимаю – разговор будет длинный.

Присутствующие «взрослые» переглядываются, и отвечает мне отец:

– Семья вожака не может быть слабой по определению. Мы показали другое, – он устало разводит руками. – Пошли разговоры, а это уже дурной знак. Осталось дождаться, кто первый бросит вызов.

Смотрю на всех по очереди. Они сдурели, что-ли? Сидят, так спокойно обсуждают грядущее убийство Джона.

– Но вы же говорили, что они все летальные? – в поисках поддержки кидаю взгляд на Мередит, но она лишь поджимает губы.

Все молчат, только Одри выглядит такой же ошарашенной, как и я.

– Это норма для вас, что-ли?! – шокировано выдаю я, не понимая, почему все так меланхоличны. – Что им не нравится? Семья не сплочёная? Так давайте отправим Жозель… – делаю взмах руками, – в дальнее плавание.

Не обращаю внимания на недовольные гримасы Роя и Мередит. Если их мамаша заварила эту кашу, так пусть и расхлёбывает. Отец издаёт тяжёлый вздох.

– Не будь тут Жозель, они всё равно придут за мной.Яслаб в их глазах, раз не смог удержать семью. Этого стоило ожидать.

– В каком веке мы живём? – подаёт испуганный голос младшая Корнелл. – Разве нельзя просто оставить… пост? Должность?

– Можно, – отзывается Джон, становясь ещё угрюмее. – Но только в случае с детьми. Можно уйти на покой, и тогда роль вожака перейдёт к наследнику.

Он переводит мрачный взгляд на меня, и Одри ахает. Для остальных эта идея, видимо, была очевидной.

Я могу