Касаясь пустоты: Черная Птица - Джон Олдман

Она чуть приподняла подбородок — не вызывающе, не гордо, а просто прямо, честно.

— Я буду работать. Буду учиться этому кораблю. Буду выполнять обязанности. Я не буду саботировать тебя, не буду ждать момента, чтобы всадить нож в спину. Не потому, что ты заслужил доверие — а потому что я хочу, чтобы у меня была жизнь. Но… — и здесь голос всё-таки дрогнул, — я всё равно буду ждать подвоха. Я всё равно буду проверять каждый твой шаг. Я всё равно буду бояться того, кем ты был.

Я кивнул. Медленно. Вполне серьёзно.

— Это справедливо.

Она посмотрела на меня ещё секунду — долгую, изучающую, как смотрят на незнакомого человека, с которым почему-то придётся плыть в одной шлюпке через очень тёмное море, — а потом коротко, сухо кивнула в ответ.

— Тогда… — сказала она. — Добро пожаловать в экипаж, капитан. Или как там полагается.

— Добро пожаловать в экипаж, Алиса Колдуэлл, — сказал я. — По-настоящему.

Она слегка скривила губы, как будто это слово по-прежнему резало слух.

Оттолкнулась от кресла и полетела к выходу, привычно, уверенно, почти свободно, и только на секунду, уже у дверей, остановилась.

— И не думай, что это твоя победа, — тихо бросила она, не оборачиваясь. Дверь шлюза мягко закрылась за ней.

Я остался на мостике один, среди тёплых голограмм, тихого гула систем и огромной холодной пустоты за бортом. И впервые за всё это время корабль действительно показался не только тюрьмой или оружием — а чем-то похожим на… шанс.

И разговор, который вроде бы «не сулит ничего хорошего», вдруг стал не концом, а чем-то вроде точки опоры. Первым шагом. Не вперёд — но из полной остановки к движению.

Если, конечно, я сейчас не обманываю себя.

Пролог

2273 Десять лет назад.

Алиса не любила космос.

Нет, в космическом полёте были и удивительные моменты. Когда шаттл, взлетевший из космопорта Логана, вышел из атмосферы, и она впервые увидела Землю со стороны. Когда микрогравитация в первые минуты — после острого ощущения бесконечного падения — показалась почти интересной, новой, непривычной.

Но дальше становилось хуже. Её раздражала невесомость, от которой её постоянно тошнило. Раздражала скученность транспорта, теснота, невозможность остаться одной хотя бы на несколько часов. Космос быстро переставал быть абстрактной идеей и превращался в набор телесных неудобств, от которых нельзя было отмахнуться.

В детстве ей казалось, что покорение космоса и колонизация Солнечной системы — это нечто по-настоящему героическое. Лет до двенадцати она даже мечтала записаться в кадетский корпус ОПЗ и лично идти к последнему фронтиру человечества: увидеть своими глазами планеты-гиганты, а может быть, и крайний рубеж — облако Оорта, где люди зачастую перестают быть даже похожими на людей.

Родители тогда мягко отговорили её. Без нажима, без запретов — просто объяснили, что есть и другие пути. Алиса послушалась.

И только сейчас, застряв в транзите между Землёй и Марсом, Алиса вдруг ясно поняла: они были правы. Космос не был местом подвига. Он был средой — огромной, медленной, враждебной и, что хуже всего, скучной.

Транспортник представлял собой набор надувных пузырей жилых модулей, разделённых на каюты и общие зоны. У корабля был экипаж, была собственная служба безопасности, но, по сути, он летел на автопилоте. Экипажу оставалось лишь поддерживать иллюзию контроля — и заниматься пассажирами: развлекать их, успокаивать, гасить нарастающее напряжение долгого перелёта.

Спиртное текло рекой. Автодок выписывал успокоительные и снотворные горстями, почти без вопросов.

Космос не требовал героизма. Он требовал терпения — и умел его медленно, методично его изматывать.

Алиса скучала по Роберту, которого оставила на Земле на целых два года, и сейчас, в транзите к Марсу, с неприятной ясностью осознавала: хранить верность он ей не будет. Есть предел того, чего можно ждать от человека и от отношений, и этот предел они уже перешли, по взролому обсновав карьерную необходимость, без ссор и серьёзных разговоров, обещая любить и ждать. Прощальный секс с Робертом был на удивление нежным, и Алиса иногда возвращалась к этим воспоминаниям, которые сменялись раздражением от почти полного отсутствия приватности.

Хватало Алисе и досады на отца. Они не виделись восемь лет — с тех пор, как его перевели в планетарную администрацию Марса. Алиса так и не простила ему, что он оставил мать. И тем более — что не прилетел на её похороны, ограничившись видеосообщением и букетом цветов, доставленным службой доставки.

Отец поймал её на карьерных амбициях — аккуратно, без давления. Выпускницу факультета международного права, пусть и с отличием, ждали годы неблагодарной работы интерном или ассистентом, прежде чем появился бы шанс на самостоятельную практику. Майкл предложил ей временную позицию советника Генеральной ассамблеи Марса. Всего на два года. С такой строкой в резюме по возвращению на Землю её ждала совсем другая карьерная траектория.

— Пойми, мне нужен независимый взгляд на проблемы. И не обольщайся — никакого непотизма. Я просто знаю, на что ты способна, и мне нужен такой человек. У тебя будет полная свобода действий.

Майкл умел подбирать слова — правильные, логичные, такие, с которыми невозможно было не согласиться. Люди соглашались — а потом незаметно для себя начинали действовать в его интересах. За столетие практики он отточил это до совершенства. Он даже не звучал убедительного, просто как неизбежность в твоей жизни. Алиса помнила его полным и одышливым, но неизбежно добрым к ней, как он подхватывал её маленькой и носил на руках. Как относится к Майклу в новом куда более молодым теле, она до конца не решила. Что-то в людях ломается, когда они проходят через бессмертие, и Майкл был для неё живым доказательством этого.

Бизнес-класс, при всей своей мнимой привилегированности, всё равно оставался общественным пространством, и делить скудные метры личного пространства ей не хотелось ни с кем. Впрочем, её соседка — психотерапевт Сара — оказалась вполне сносной. Они быстро подружились — не потому, что искали дружбы, а потому что в замкнутом пространстве так было проще.

Сара была немного старше Алисы — на пару лет, не больше, — но в их негласной иерархии это почти не ощущалось. Напротив, рядом с ней Сара казалась младшей: осторожной, неуверенной, словно всё ещё ожидающей разрешения быть здесь. Она двигалась чуть скованно, говорила негромко, часто