Сталь и Кровь (СИ) - Оченков Иван Валерьевич

— Главное, чтобы качество не пострадало.

— За это, Константин Николаевич, можете не беспокоиться.

Русские дороги никогда не отличались прямотой и хорошим покрытием, но все же первую пару сотен верст от Москвы наше путешествие прошло в относительном комфорте. Говорят, даже постоялые дворы вдоль почтового тракта здесь относительно приличны. Правда, удостовериться в этом лично я не смог, окрестные помещики и местные чиновники соревновались между собой за право предоставить мне и моим людям кров. Но чем больше мы отдалялись от древней столицы, тем более неприглядной становилась окружавшая нас действительность. И особенно это бросалось в глаза на прокладке будущей дороги.

Нет, я, конечно, не думал, что увижу довольных жизнью работников в одинаковых спецовках, ночующих в стандартных вагончиках и питающихся в передвижных столовых, как это принято в будущем. Но…

Основная часть нанятых для сооружения насыпи рабочих были, разумеется, здешними крестьянами. Но не отпущенными на оброк, как я наивно полагал ранее, а запроданными своими помещиками на время работ. Худые, плохо одетые мужики с давно нечёсаными бородами, многие босиком. Прихваченный из дома инструмент, изможденные лошаденки с трудом тянущие полупустые телеги с грунтом. Из еды — то, что взяли с собой, оторвав от и без того не слишком сытых семей.

А самым непривычным оказалось то, что, узнав о моем появлении, практически никто из них не проявил никакого интереса. Ну, приехал очередной бездельник с большой свитой… да и пес бы с ним, лучше бы жрать привезли, да по чарке налили, а так. Мало ли князей на Святой Руси, чтобы на каждого внимание обращать?

— Здорово, мужики! — поприветствовал я своих «сограждан», хмуро стоявших со снятыми с косматых голов шапками в руках.

— Ну что же вы, голубчики, — метался между ними подрядчик — рыхловатый мужчинка неопределенного возраста в поношенном дворянском мундире не по размеру и фуражке с лаковым козырьком. — Уж уважьте его императорское высочество. Скажите здравицу.

Несколько мужиков, одетых чуть более приглядно нежели остальные, очевидно десятников, нестройно крикнули что-то вроде ура, но остальные продолжали угрюмо молчать, бросая время от времени неприязненные взоры из-под кустистых бровей. Впрочем, что делать в таких случаях, я знал. Не зря же, в конце концов, прошел весь положенный морскому офицеру путь от вахтенного начальника до командира корабля, а затем и генерал-адмирала флота.

— Десятникам, нормировщикам, артельщикам и прочим выйти из строя и встать на шкентеле! [3] — скомандовал я.

Несмотря на то, что никто из вышеперечисленных лиц морских терминов не разумел, прапорщик Воробьев и его подручные быстро разъяснили самым непонятливым, и скоро я остался один на один с народом.

— Приступить к опросу претензий!

Увы, что такое «претензия» тоже никто не знал, поэтому мне пришлось шагнуть в самую гущу и расспрашивать самому.

— Как зовут? — поинтересовался я у крайнего мужичка в более или менее целой рубахе и портах и с хоть немного осмысленным взором.

Тот поначалу попытался скрыться за спинами товарищей, но не преуспел и, поклонившись на всякий случай, выдавил из себя, ­– Ефим.

— Сыт?

— Скажешь тоже, барин.

— Когда ел последний раз?

— Так вчера повечеряли…

— Баня есть?

— Дома-то?

— Здесь!

— Да откуда…

Так слово за слово выяснились подробности их нехитрого быта. Подрядчиков, нанявших людей «со своим харчем», проблемы питания и гигиены своих работников не интересовали. Помещиков, получавших за каждый, говоря бюрократическим языком, человеко-день по полтине, тоже. Никаких инструментов работягам никто не давал несмотря на то, что согласно отчетам, на их приобретение было потрачено более пяти тысяч рублей. Про медицинское обслуживание и говорить нечего, хотя вакансии фельдшеров не просто предусматривались, но были заполнены…

Стоит ли удивляться, что производительность труда оказалась низкой, а текучка высокой? Сбежавших крестьян озабоченные падающими доходами помещики ловили, пороли, после чего возвращали назад или заменяли другими такими же бедолагами. Жившие относительно недалеко от места стройки находились в лучшем положении, ибо могли брать продукты из дома, остальные же оказались на грани голода. Потому что немногие продукты, выдававшиеся на месте, беззастенчиво разворовывались артельщиками, десятниками и прочими «руководителями низшего звена».

— Ваше императорское высочество, — заискивающе бормотал руководивший работами на дистанции подрядчик. — Вы их не слушайте-с! Народишко у нас такой, соврет недорого возьмет. Мы о них как о детях малых… а им все божья роса…

— С-сука! — против воли вырвалось у меня.

— Что, простите?

— Пороть всю эту сволочь! — отрывисто приказал я Воробьеву.

— Это правильно, — поддакнул подрядчик, еще не понявший, кому предназначались мои слова.

Составлявшие мою охрану морские пехотинцы сами по большей части происходили из крестьян и прекрасно понимали все, что тут творилось. Годы царской службы еще не успели вытравить в них до конца веру в правду и чувства справедливости, а потому они с охотой принялись за дело. Не успевших ничего понять воришек быстро вязали, цепляли к ближайшим деревьям и без затей хлестали линьками.

— Двадцать пять горячих каждому! — деловито распоряжался Воробьев, по лицу которого было видно, что если бы не офицерский чин он и сам бы с удовольствием принял участие в экзекуции.

— Меня нельзя пороть, я — дворянин! — истошно завопил сообразивший наконец, что происходит, подрядчик.

— Он прав, Константин Николаевич, — озабоченно заметил Лобанов-Ростовский, — может выйти скандал!

— Отставить, — вынужден был приказать я, с ужасом понимая, что по большому счету моя расправа ничего не изменит. — Но хоть рожу-то ему набейте…

Впрочем, через минуту в мою голову пришла мысль немного получше.

— Значит так. Вызвать сюда главного подрядчика и его бухгалтера со всеми бумагами, а также местного жандарма.

— Слушаюсь! — козырнул оказавшийся рядом Воробьев.

— А где князенька? — удивился я, не видя адъютанта.

— Не могу знать, — пожал плечами прапорщик, глядя на меня самыми честными глазами.

Между тем князь Лобанов-Ростовский уже отвел подрядчика за ряд наших экипажей, отчего они стали совершенно невидимыми для возможных свидетелей.

— Как вас зовут? — почти ласково поинтересовался он у все еще дрожащего…

— Василий Петрович.

— Очень приятно. А вы и впрямь имеете честь принадлежать к российскому дворянству?

— Точно так-с. Герб мой прадед еще при матушке Елизавете Петровне выслужил.

— Прекрасно, вот вам моя визитная карточка.

— Покорно благодарю. А зачем?

— Чтобы знали, кому прислать секундантов, — пояснил капитан-лейтенант, натягивая на руки лайковые перчатки, после чего деловито надавал своему собеседнику пощечин, а напоследок так двинул в нос, что тот свалился ему под ноги.

— Ты, подлец, не только себя, но и все служивое сословие опозорил!

Подрядчиком оказался купец из бывших откупщиков — крепкий бородатый мужичок по имени Антип Блинов, происходивший из староверов. Прибыл он на запряженной справной лошадкой одноколке, правил которой сам. Впрочем, вскоре за ним появился полицейский исправник и предводитель уездного дворянства отставной штаб-ротмистр Лихарев, а вот жандарм почему-то задержался. Очевидно, имел более важные занятия…

— Ваше императорское высочество, — разливался соловьем Лихарев. — Позвольте от всего общества нашей провинции выразить всеподданнейшее почтение и радость, от посещения столь высокой особы и пригласить…

— Умерь свой пыл, любезный, мне не до церемоний, — прервал я его несвязную речь, после чего обернулся к главному подрядчику. — Скажи-ка лучше, э…

— Антип, — подсказал мне Лобанов–Ростовский.

— Да-да, так вот, объясни-ка мне, отчего работники так дурно устроены?