Расцвет империи (СИ) - Старый Денис

Колени молодого приказчика крупно дрожали под длинным кафтаном, а в руках ходуном ходила толстая амбарная книга. Он не смел поднять глаз на императора, но физически кожей чувствовал на себе тяжелый, немигающий взгляд Петра Алексеевича. Этот взгляд резал, как тупой нож по живому. Но деваться было некуда. Сглотнув, Потап продолжил свой доклад:

— Промысел, прозываемый пчеловодством, государь… увеличил доходность на каждую десятину вверенной в управление земли ровно на семь долей. С учетом того, что барином построено три свечных завода, всё, что связано с производством меда, воска очищенного и прочих пчелиных продуктов, принесло в казну… сорок семь тысяч рублей чистыми.

В кабинете повисла звенящая тишина. Сумма была астрономической. Для такого вот заработка.

— Ромодановский, — голос Петра Алексеевича вдруг утратил зловещие нотки. Словно отойдя от утреннего потрясения и страшного эмоционального всплеска, император деловито, с прищуром посмотрел на главу Тайной канцелярии. — А у тебя сколько доход от пчеловодства в вотчинах?

— Так… более двадцати тысяч, Ваше Величество! — приосанившись, словно бы похвастался старый интриган Ромодановский. Хотя Петр прекрасно знал, что эту прибыль министр получил исключительно по наущению и чертежам того же Стрельчина.

— Продолжай! — повелел государь приказчику. Тональность его голоса заметно смягчилась, а грозность во взгляде сменилась жадным государственным любопытством.

Потап снова с трудом проглотил очередной сухой ком в горле. Вопреки тому, что прямо сейчас ему больше всего на свете хотелось провалиться сквозь паркетные доски, он заговорил увереннее:

— С промысла земляного яблока, барином прозываемого «картохой», производился крахмал на новых заводах. Сперва крестьян, конечно, заставляли его есть силой, бунтовали мужики… А нынче уже и заставлять не нужно, ибо распробовали сладость и сытность! Всем старостам было детально рассказано и показано, как сей овощ выращивать. Кроме того, по велению барина было поставлено двенадцать огромных свинарников, в каждом из которых содержится более тысячи готовых к убою свиней. Сие також благодаря картохе, ибо свиньи сало нажирают быстрее и больш обычного перед убоем становятся. Птицемануфактур поставлены для яйца куриного и убоя кур и петухов. Там жа и каптильни, солильни и все нужное.

Петр Алексеевич закусил нижнюю губу. Его пальцы начали отбивать дробь по дубовой столешнице — царь в уме вел подсчет. По всему выходило, что прирост был колоссальным. Сохранить, прокормить и пустить в дело такое количество голов свиней при старом подходе было просто невозможно! Если только не закупать корма за безумные деньги. Значит, система работала сама на себя.

И так было со всем. Потап сыпал цифрами, от которых у старых бояр округлялись глаза. Увеличилось поголовье крупного рогатого скота: коров стало втрое больше, их скрестили с породистыми европейскими телками, что позволило увеличить удои молока почти в два раза. Да, таких коров мало, но они есть и скоро подрастут до того, кабы быки их крыли.

Мало того, приказчик с благоговением доложил, что Стрельчин изобрел какую-то хитрую железную снасть — крутящийся прибор, который позволяет мгновенно разделять молоко на сливки и обрат, а также придумал способ сгущать это молоко с сахаром для долгого хранения!

Двери кабинета распахнулись.

— Испробуй, государь-батюшка! Тушенки нашей, в железо запаянной! Сгущенки сладкой! — голос Фатьянова, младшего купеческого сына, дрожал от гордости, пока он руководил процессией. — А еще привез я сахар, который мы сами, своими машинами делаем из простой свеклы! Здесь же каша кукурузная, масло подсолнечное чистое и рапсовое для ламп… Сыр, не хуже голландского, голандами и сваренный, и ветчина вяленая по новой науке! Парашата называемая… прости государь, прашута.

Приказчики всё говорили и говорили, а слуги, сгибаясь под тяжестью подносов, всё выносили и выносили на приставные столы различные яства. Стеклянные банки, жестяные короба, головки желтого сыра, кувшины с золотистым маслом… Продукты, которых на Руси еще никто отродясь не ведал и не нюхал, но о которых Петр Алексеевич уже читал в смелых прожектах своего наставника.

В кабинете запахло пряным мясом, сладким сиропом и сытным духом нового, невиданного доселе богатства.

— Удалось… Ему это удалось!

Петр Алексеевич с размаху, так что эхо ударило в потолок, хлопнул себя ладонями по коленям. Лицо государя просияло. В голове, словно вспышки, проносились долгие вечерние разговоры. Он вспомнил, как Стрельчин, сидя напротив, терпеливо объяснял ему, упрямому подростку, что он хочет построить. Какие продукты могли бы вывести отсталую Россию на совершенно новый, имперский уровень. Ну и главное — сахар. Свой, не привозной.

Стрельчин говорил тогда простые, но страшные по своей глубине вещи: сила любого государства зависит исключительно от количества сытых верноподданных. От того, насколько простому мужику и солдату хватает еды, и насколько развита медицина, чтобы этот мужик не дох от пустяковой лихорадки.

А всё остальное — дворцовые интриги, золото, боярские обиды — уже не столь важно. И сейчас, глядя на уставленные невиданной едой столы, Петр осознал, что его наставник был абсолютно прав.

Петр Алексеевич медленно вытер губы тонким полотняным платком. Вкус невиданных сладких яств еще оставался на языке, но лицо царя, на мгновение просветлевшее, снова начало каменеть, покрываясь ледяной маской непреклонного самодержца.

— И всё единое, — голос императора ударил по ушам присутствующих, словно пушечный выстрел. — Стрельчина немедленно призвать ко мне в столицу! Гнев мой на него не прошел.

В кабинете словно разом выстудили воздух. Доклад приказчиков только что закончился. У всех присутствующих вельмож в груди уже затеплилась робкая надежда, что после таких фантастических цифр и демонстрации немыслимых богатств, Стрельчину всё-таки удастся избежать царской опалы. Но Петр упрямо подтвердил свое жесткое решение. Бунт и самоуправство он прощать не собирался даже гениям.

Справедливости ради, убитого Строганова в Москве откровенно не любили. И в боярских теремах, и в купеческих гильдиях его считали выскочкой — еще бóльшим, чем когда-то думали о самом Егоре Ивановиче Стрельчине. Строганов кичился своим древним богатством, в открытую заявляя, что может купить любого столичного чиновника со всеми потрохами. Так что особо слез в первопрестольной никто не лил, когда по городу поползли слухи, что спесивый олигарх трагически погиб в огне своей же усадьбы. Многие даже злорадно крестились в углах.

Пока слуги торопливо убирали со столов подносы, Матвеев, стараясь не привлекать внимания государя, незаметно приблизился к Ромодановскому. Старый интриган оттеснил главу Тайной канцелярии в полутень у высокого окна и, нервно теребя кружевной манжет, начал горячо шептать ему прямо в ухо:

— А ты хоть понимаешь, Федор Юрьевич, чем нам всё это грозит? Если, не дай Бог, случится что со Стрельчиным… если царь в горячности голову ему снесет — да у нас же может подняться бывшая Стрелецкая слобода! Там же нынче все от Торговой компании и от Егория Иванович зависят. Он для них как бы не больше, чем государь. Даже Немецкая слобода полыхнет и за оружие возьмется, ибо у Стрельнина там половина мастеров на жалованье сидит, дела великие ведутся!

Матвеев сглотнул, озираясь, и зашептал еще тише, с неподдельным ужасом в глазах:

— А что говорить про армию? Про его «Соколов»? Считай, что лучших, отборнейших бойцов империи! А преображенцы? А семеновцы, которые бок о бок с ним такие победы кровью добывали? Да они же за своего генерала всю Москву на штыки поднимут, и нас с тобой первыми на воротах вздернут!

— Не зуди над ухом, словно муха навозная! — зло процедил сквозь зубы Ромодановский, отстраняясь. Его лицо потемнело от напряжения. — Разве ж я сам, дурак старый, этого не понимаю⁈ Но уповаю лишь на одно: на новые военные победы. Если он с викторией вернется, то уже никак нельзя будет его трогать. Победителей не судят. Даже если Тайная канцелярия сто раз докажет, что это люди Егора Ивановича — да пусть горит этот Строганов в аду! — усадьбу сожгли.