Великий Кузнец - Анри Олл

Он ушёл, оставив нас наедине с горьким знанием. Я был практически уверен в виновности барона. Это знание жгло изнутри, как тлеющий уголь. Но что я мог сделать? Двенадцатилетний подмастерье без гроша за душой, без статуса, без могущественных покровителей. Моё оружие - дар-метка, бесполезная в этой войне. Я должен был жить, позаботиться об Ане, искать новый путь для нас. Месть, если она когда-нибудь придёт, требовала не ярости, а времени, холодного разума и силы. А её у меня не было, только обязанности, навалившиеся тяжёлым грузом.

«Терпение и усидчивость - треть кузнечного дела…» - вспомнились мне слова учителя.

…

Похороны состоялись на следующий день. Не в простой земле, а в Храме Агнбера, Бога Огня и Горна. Святилище располагалось в одном из нижних ярусов пирамиды, но не в самых тёмных глубинах. Это было круглое помещение из тёмного базальта, с высоким куполом, в центре которого горел вечный, магический огонь в огромной чаше из литой бронзы. Воздух был сухим и горячим, пахло камнем, ладаном и пеплом.

Тело Григория, облачённое в чистую, простую рубаху мастера-кузнеца, лежало на каменном ложе перед чашей. Его лицо, очищенное от сажи, казалось спящим, но в морщинах вокруг глаз застыла вся прожитая тяжесть.

Пришло много людей: больше, чем я ожидал. Соседи, конечно, но были и купцы, для которых он иногда делал работу: честную и прочную. Было несколько стражников в поношенной кольчуге: вероятно, те, кому он когда-то чинил доспехи или ковал клинки. Были лица с рынка, знакомые только вскользь. Все они приходили, ненадолго задерживались у ложа, клали на специальный поднос медяк или серебряник - пожертвование храму и на помин души.

И пришёл Иван Молот. Он вошёл не один, а со своим угрюмым учеником. Высокий, грузный, он остановился вдалеке от всех, скрестив на груди мощные, покрытые ожогами руки. Он не подошёл к ложу, не сказал ни слова. Он просто стоял и смотрел на тело коллеги, бывшего соперника. Его лицо, обычно хмурое и насмешливое, было непроницаемым. Но в том, что он пришёл и в этой тяжёлой, молчаливой позе, было больше уважения, чем в десятках слов других. Через некоторое время он кивнул что-то своему ученику, они так же молча развернулись и ушли. Это был его реверанс. Последняя дань уважения от одного мастера железа и огня - другому.

Жрец Агнбера, старый человек с обритой головой и руками, покрытыми татуировками в виде языков пламени, произнёс короткую речь. Не о богах, а о деле: о тяжком труде, о чести, закалённой в огне, о том, что мастер оставляет после себя не только изделия, но и учеников, и память. Потом он взял факел от вечного огня и поднёс к ложу. Сухие дрова, пропитанные маслами, вспыхнули мгновенно. Огонь поглотил тело Григория Железнова не яростно, а торжественно, с тихим, мощным гулом, вознося к куполу столб чистого, горячего пламени и дыма, пахнущего ладаном.

…

На следующее ранее утро мы с Аней получили от жрецов небольшой бронзовый ларец. В нём лежал пепел, просеянный от углей.

Мы поднялись на средние уровни пирамиды, туда, где городские стены кое-где обрушились от времени, открывая вид на горизонт. Здесь, на краю, у подножия одной из таких разрушенных стен, было тихое место. Сюда приходили те, кто хотел, чтобы прах их близких не лежал в земле, а стал частью ветра, что гуляет между мирами.

Аня открыла ларец. Она не плакала сейчас: её лицо было бледным, но спокойным. Девочка взяла щепотку серого пепла и протянула руку над пропастью. Я сделал то же самое.

Утренний ветер, прохладный и упругий, подхватил лёгкую пыль и понёс её прочь: вниз, вдоль древней каменной кладки, а потом вверх, растворяя её в серой дымке, что по слухам клубилась над бездной. Частица Григория: мастера, воина, мечтателя, уплывала туда, куда он сам и подавляющее большинство так никогда и не отваживались пойти, к самому краю осколка. Сейчас он становился пылью на ветру и частью этого вечного, бескрайнего небытия.

Мы стояли молча, пока последние крупинки не исчезли из виду. Потом Аня закрыла пустой ларец и прижала его к груди. Я положил чистую руку ей на плечо. Внизу, под нами, просыпался огромный, равнодушный, жестокий и прекрасный Аргонис. А у нас не было дома, но был этот ветер и тихая, холодная ясность в сердце, что жизнь, какой мы её знали, закончилась.

…

32. Решение о будущем

…

«Костяной череп» за эти дни стал для нас не таверной, а убежищем: серым, дымным, пахнущим кислым пивом, дешёвым табаком и старой древесиной. Комната на втором этаже, под самой крышей, была крошечной: две узкие койки, грубый стол, один стул и крошечное окошко, через которое был виден лишь угол соседней крыши и клочок неба Аргониса, а точнее стены дворцовой цитадели. Зато она была относительно дешёвой, и хозяин, угрюмый тип с шрамом через глаз, не задавал лишних вопросов, если монеты звенели исправно. К тому же, вряд ли он мог не слышать о случившемся по соседству.

Выбор пал на это место не случайно: оно было в нескольких шагах от пепелища «Алой Подковы». Каждое утро я выходил и видел чёрный остов, вокруг которого уже сновала жизнь: мародёры-старьёвщики копались в пепле в поисках оплавленного металла, городские службы все еще медленно продолжали разбор завалов. Было странно и горько наблюдать, как место, бывшее центром нашей вселенной, становится просто проблемой городского благоустройства.

Эти дни прошли в каком-то тумане и механическом существовании. Я занимался делами, которые казались важными, но на деле лишь оттягивали момент, когда придётся смотреть в будущее. Очень помогло несколько соседей, через них я договаривался с похоронной гильдией, с храмом Агнбера, с помощью одного из соседей-кузнецов, который проявил редкую для этих мест жалость, мы оценили и продали немногое уцелевшее: несколько недоделанных клинков, которые не тронул огонь, ящик с инструментами Григория среднего качества, даже обугленные, но ещё целые балки пошли на продажу. Единственное, что я осмелился оставить себе это несколько мелких инструментов вроде напильника и, главное, магическое устройство похожее на лупу. Удивительно, но оно было полностью невредимо, лежа в своем футляре. Такое быстро продать не удастся, разве что по очень бросовой цене. В итоге, выручили немного: оплатив услуги храма, у нас осталось несколько серебряников и горсть медяков. Это были гроши, но они