Патруль 4 (СИ) - Гудвин Макс
А чего, я ожидал? Цинка с РПК, бронежилетом, маской, гранатами и ПБ? Профдеформация у меня, конечно, «лес» стал для меня как оруженосец для рыцаря, без которого дворянин и броню не наденет, и, упав с коня, сам не поднимется.
Изучив буклеты под телевизором, где было расписание приёмов пищи, мы собрались гулять, выложив большую часть денег и документы в сейф, поставив на зарядку бук и закрыв домик, направились на пляж.
Пляж перед бунгало оказался именно таким, как мы увидели с патио — широкой полосой песка, словно сжатой между океаном и зелёной стеной отельной растительности. Песок слегка утопал под нашими ногами и был неожиданно прохладным, идеальным для утренних пробежек.
Первым делом мы подошли к воде, присев и коснувшись её линии. Звук воды был тут каким-то иным, ровным и гипнотическим. А вода была прозрачно-зелёная, как бутылочное стекло, дальше же голубела, уходя за горизонт синим градиентом, сливалась с тяжёлой синевой неба. Пахло солёной морской свежестью.
И пока Ира переключилась на фотографирование маленького краба, я обернулся, смотря на гору, возвышающуюся над островом, покрытую сплошным ковром джунглей. Это здесь, на берегу, цивилизация втиснулась в эту буйную зелень тонкой каймой отелей и вилл. Позволяя одиноким пальмам склоняться над пляжем и шуршать широкими листьями на ветру. Дальше же вглубь острова простилались джунгли, и вскоре я узнаю на своей шкуре, как воевали во Вьетнаме в этой красоте и пендосы, и наши, наподобие знаменитого лётчика из песни «Фантом», товарища Ли Си Цына.
— Какая красота… — отвлекла меня Ира, разувшись и пройдясь босиком по мокрой полосе у воды, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть очередную ракушку или проскочившего крабика. — И совсем не жарко, ветерок. Потому как утро. А говорят, что в 12 начинается пекло, до 16 примерно. Надо крема купить и еще много всего.
Ветерок действительно был, но влажность обволакивала кожу, как тёплое мокрое полотенце. Сейчас на пляже народу было не много: пара европейцев загорала на полотенцах, тайский продавец фруктов неторопливо шествовал по кромке воды с двумя корзинами на коромысле. В целом, бесконечный релакс. Как тайцы говорят: сабай — сабай.
— А ты представляешь, если бы у нас в Сочи было так же тепло зимой? — Ира обернулась ко мне, её лицо сияло беззаботной улыбкой.
— Я уже думал над этим, — ответил я, подходя к ней и обнимая. — Пойдём поедим?
— Давай дойдём до тех камней? — предложила Ира, указывая на скалистый мыс в сотне метров.
— Давай, — кивнул я.
Россыпь камней, казавшаяся мелкой кучкой издалека, на поверку оказалась горкой округлых валунов, частично ушедшей в воду, превратившейся в свой собственный мирок. Самые большие из них, размером с машину, чернели мокрыми боками, обросшие поясами зеленоватых водорослей и острыми ракушками. Между ними плескалась мелкая, кристально чистая вода, прогретая до температуры парного молока.
Ира ахнула, увидев движение. В каждой лужице, в каждом укромном закутке между камнями кипела жизнь. Маленькие крабы, песчаного цвета, слонялись по мокрым камням, держа клешни наготове. Стоило тени упасть на воду, как они шарахались в щели, мгновенно исчезая. А в самих лужицах сновали стайки мальков — серебристых и быстрых. Они ловили солнце своими крошечными телами, вспыхивая яркими искорками в изумрудной воде.
— Смотри, какой! — Ира, присев на корточки, уже навела на один такой каменный мирок камеру телефона. Она замерла, стараясь не спугнуть краба, который, выбравшись на солнце, замер в позе мыслителя.
А у самого края камней, там, где начинался уже настоящий песок, лежал большой, плоский и совершенно сухой валун, прогретый солнцем. Он казался созданным для того, чтобы на нём сидели.
Я скинул обувь, стряхнул песок и устроился на нём, по-турецки, в своём выходном спортивном костюме. Ткань мгновенно впитала в себя каменное тепло. Я откинулся на руки, запрокинул лицо к небу и просто… перестал делать что-либо.
Шум прибоя здесь, среди камней, казался переливчатой музыкой. Каждая волна, накатывая, встречала препятствие: плескалась в расщелины, с шумом выдыхала воздух из подводных пещерок, переливаясь через плоские плиты с мягким шелестом. Этот белый шум вымывал из головы всё. Даже навязчивые мысли о работе, о Тиме, о «музыкантах» Вивальди — всё это отступило, растворилось в этом мерном, древнем дыхании океана.
Я поглядывал на Иру, будто боясь потерять её из виду. Она осторожно перебиралась с камня на камень, вся сосредоточенная, ловя ракурсы. Она смеялась, когда краб вдруг грозно поднимал клешню на объектив. Она была здесь и сейчас. Абсолютно осознанная. И глядя на неё, я впервые за долгое время почувствовал то же самое.
Вдыхая йодистый аромат водорослей и сладковато-пряный шлейг, который тянуло с джунглей. Он был влажным, тропическим. Я делал глубокий вдох и выдох, и казалось, что этим воздухом нельзя надышаться.
«Сабай-сабай», — вспомнил я. Вот оно, это состояние глубокой, почти физической умиротворённости в моменте. Никаких дел. Никаких долгов. Только тёплый камень под собой, солнце на лице, музыка воды и она, моя жена, всего в двадцати шагах, но в своём собственном, счастливом мире.
Но лишь на несколько бесценных минут я позволил себе просто быть. Не бойцом и не смотрителем «отеля», а просто человеком, который сидит на камне у тёплого моря и чувствует, как под его ладонями медленно остывает шершавая, прогретая за день поверхность. Это было так просто и так невероятно дорого.
Наконец мы вернулись в отель и посетили шведский стол. Ресторан представлял собой огромную открытую площадку под высокими, крутыми крышами из тёмного дерева, откуда открывался всё тот же гипнотический вид на океан. Но здесь, внутри, царило царство еды.
Шведский стол растянулся на несколько столов, сверкая нержавеющей сталью поддонов с едой, накрытых стеклом. На одном были горы фруктов: нарезанные дольками папайя и манго, целые мини-бананы, колючие красноватые рамбутаны. На другом — европейская классика: йогурты в глиняных горшочках, десятки видов сыров, мюсли и гранола. Отдельный стол был посвящён горячему: здесь в металлических кастрюлях был горячий рис и лапша, а правее на гриле подрумянивались колбаски, окорока и овощи. Рядом бородатый повар-европеец в белом колпаке на глазах готовил омлеты и яичницу-болтунью на огромной сковороде.
Но мой взгляд, будто наткнувшись на магнит, зацепился за стойку с напитками. Ира уже наливала себе апельсиновый сок из стеклянного кувшина, а я замер, разглядывая знакомые, но давно не виданные логотипы. Рядом с кувшинами с соком стояли охлаждаемые колонны с газировкой. Ярко-красные банки Coca-Cola. Прозрачно-зелёные — Sprite. Оранжевые — Fanta. Чуть поодаль — сине-красные Pepsi и ярко-оранжевая Mirinda соседствовала с прозрачным 7UP. Все те самые бренды, которые официально «ушли» и успешно были заменены другими, «добрыми» напитками. Здесь же они стояли рядышком, будто ничего и не произошло, банальная часть курортного пейзажа. Здесь всё было как в том, прошлом мире, в мои 90-е.
— Слав, чего встал? Бери тарелку, — окликнула меня Ира, уже вернувшаяся к столу с полной тарелкой фруктов и круассаном.
— Сейчас, — кивнул я, отрывая взгляд от той самой «санкционной» газировки, покинувшей российский рынок. Странное чувство. Не радость, не ностальгия. А пропасть между нашими «Добрыми» и «Святоборами» и этим миром, где всё текло по старым, глобальным руслам. Кто бы мог подумать, у нас, когда предали и развалили Союз, что даже в бутылке лимонада будет встроена политика.
Я взял пустой стакан, поднёс его к диспенсеру Sprite и нажал на рычаг. Холодная, шипящая жидкость с характерным запахом лайма заполнила стакан. Я отхлебнул, почувствовав тот самый вкус. Приторно-сладкий, искусственный и безумно знакомый.
За столом мы ели почти молча. Ира уминала сладкую папайю, я налегал на омлет с беконом и сыром, подкрепляя его тем самым Sprite. Мы наблюдали за другими гостями: европейские семьи с детьми и пара пожилых, китайские туристы, активно фотографировавшие еду. Все были погружены в этот ритуал сытого, беззаботного утра.
