Великий Кузнец - Анри Олл

- Иди, иди, сынок, раздевайся. Сапоги-то грязные… Ой, да что я говорю, идите оба, мойтесь, сейчас я накрою. Степан, дров подбрось в печь!

И вот мы переступили порог. Запах дома, тёплого хлеба, сушёных трав, чистых половиков и старого, добротного дерева обволок меня, как второй кожушок. Всё было на своих местах: грубый дубовый стол, полка с немудрёной посудой, моя узкая кровать в горнице. Всё то же, но будто увиденное впервые, через призму недавнего пожара, смерти, дороги и крови в лесу. А еще я приметил свой железный гвоздь с меткой на чем-то вроде деревянной подставки.

Я был дома. Не с пустыми руками, а с грузом опыта, тяжелее любого тюка, что я таскал у Василия. И с новой сестрой, чей голос вскоре стал частью звуков этого дома.

…

37. Лес и соль

…

Сентябрь в Зорене был не похож на сентябрь в Аргонисе. Здесь осень вступала в свои права с большей властью и размахом. Воздух по утрам был уже не прохладным, а по-настоящему холодным, и порой на лужах у колодца, в тени домов, в самые холодные дни до самого полудня даже держалась тонкая, хрустальная корка льда. Листья на редких лиственных деревьях не просто меднели, а вспыхивали ярко-жёлтым и багряным пожаром, прежде чем сорваться и закружиться в сыром ветре. Лес, подступавший к самой деревне, казался теперь не просто зелёной стеной, а пестрым, многоцветным ковром, сотканным из оттенков охры, ржавчины и тёмной зелени хвои.

Настали спокойные, размеренные дни. Дни, когда мир и покой дома казались не данностью, а драгоценным, выстраданным даром. Я снова вставал с рассветом, когда центральный кристалл только-только начинал разгораться, окрашивая восточный край неба в молочно-розовые тона. Запах печного дыма из нашей трубы смешивался с запахом влажной земли и прелых листьев. После завтрака, где за столом теперь сидела ещё и Аня (тихая, вежливая, но уже не чужая), я шёл к отцу в мастерскую под навесом.

Плотницкое дело - это не кузнечный грохот и жар пламени. Это тихая, сосредоточенная работа, где главные инструменты - зоркий глаз, твёрдая рука и понимание дерева. Степан учил меня не просто рубить и пилить, а чувствовать материал. Вот эта сосновая доска с лёгким изгибом, она пойдёт на обшивку саней, её кривизна станет преимуществом. А вот этот дубовый брус, тяжёлый, как камень, с плотными, почти невидимыми годовыми кольцами, из него нужно делать дверную притолоку, он прослужит сто лет. Стружка под рубанком снималась длинными, упругими завитками, пахнущими смолой и жизнью. Я еще не успел забыть, как держать топор, стамеску, долото. Руки, привыкшие к весу кузнечного молота и грузу тюков, теперь возвращались в старую сферу деятельности.

Аня тем временем растворялась в ритме домашних забот, который задавала мама. Если мой отец был молчаливым мастером, то Анастасия режиссёром и дирижёром всего, что происходило в доме и на подворье. И новая девочка в доме стала её старательной ученицей. Я видел, как они вдвоём, укутавшись в тёплые платки, возились в огороде, выкапывая последнюю картошку, морковь, свёклу. Как резали капусту для квашения, и острый, свежий запах заполнял сени. Как Аня, склонившись над пяльцами у окна, с неловкой сосредоточенностью выводила первые, корявые стежки, а мама, присев рядом, поправляла её пальцы, говоря что-то тихое и ободряющее.

Зорень жил своей неброской и мерной жизнью. Это было поселение, выросшее на двух китах: соли и лесе.

Соль здесь была под ногами, буквально. Почва в этих местах была пропитана ею. Многие колодцы, вырытые для воды, использовались для ее добычи. Углубившись, где-то по середине глубокого колодца часто делали боковые ответвления - короткие, тёмные штольни, где со стен выступали сероватые, мокрые корки (прожилки) соли. Её выламывали, вываривали, но качество было… так себе. Соль получалась с примесью глины, песка и земли, даже если сильно стараться с очисткой, то все равно получалась какая-то горьковатая смесь. Для своих нужд сгодится, но на продажу в тот же Аргонис - нет, разве что на перепродажу как сырье, для дальнейшей очистки. Настоящая, чистая, крупнокристаллическая соль, «царская», как её называли, добывалась в природных пещерах глубоко в лесу. Но туда без вооружённого отряда наемников соваться было себе дороже.

Зорень благодаря этому и другим полезностям, таившимся глубоко в недрах холмов, даже имел потенциал, чтобы стать богатым городком, однако всю соль преимущественно добывали в соседнем Глыбограде в тех же шахтах. Тот мир-осколок был ближе к столице и торговым путям, а наш дальше и не имел действующих крупных торговых маршрутов.

Потому тут главным же богатством и кормильцем был лес. Не просто деревья, а именно сосны и прочие хвойные породы, что покрывали холмы плотным, колючим ковром. Местные выжимали из них всё, что могли, с методичной, почти алхимической тщательностью.

Дерево шло на брус и доски, но это было лишь началом. Весной и летом собирали живицу - смолу, сочащуюся из надрезов на коре. Её переправляли в специальные мастерские в соседнем осколке, где делали канифоль для смычков музыкальных инструментов и скипидар для красок и мазей. Из хвои и молодых побегов гнали эфирные масла с резким, чистым ароматом: их ценили парфюмеры и лекари. Из почек варили отвары и делали экстракты от кашля и хворей. Даже дёготь, чёрный и вонючий, находил применение для пропитки дерева, тряпок на факелы и кожевенного дела. В голодные годы молодую, ещё мягкую кору и сосновые шишки (кедровые орешки) могли использовать в пищу, перемалывая в муку. Лес здесь был не просто скоплением деревьев, а живой, многослойной кладовой, и каждый житель Зорени знал, как открыть тот или иной её ящик.

Но кладовая эта охранялась и не стенами, а её собственными обитателями. Выйдя за околицу, уже через полчаса ходьбы ты попадал в царство, где правила не человеческая власть. Ближе к деревне, в радиусе действия центрального монолита и сети внешних стел, было относительно безопасно. Тут пасли скот, заготавливали валежник, собирали грибы у опушки. Караваны, зная это, часто устраивали свои первые или последние привалы прямо у порталов, под сенью древних камней.

Но чуть глубже… Там уже была территория риска. Самые отчаянные или нуждающиеся мужики сколачивались в артели по 5-6 человек, брали рогатины, топоры, пару луков и уходили на несколько дней: за особыми грибами, растущими только у корней старых елей, за редкими целебными травами, за мёдом диких пчёл. Ждать, пока через деревню пройдёт караван, оставит