Не по гайду - Константин Горюнов

Кожевник усмехнулся, но это была не весёлая усмешка. — Работу? Тебе? — Он окинул меня очередным уничижительным взглядом. — Видел бы ты себя. Пахнешь кровью, дымом и бедой. Глаза бегают, как у вора на рынке. Говоришь… странно. Словно смеёшься над всем, даже не понимая над чем. Таких, как ты, здесь не любят. И не доверяют.

Каждая его фраза била точно в цель. Я и правда чувствовал себя чужим. И пытался прикрыть это шутками. И это не работало. Совсем. — Может, просто у вас тут с чувством юмора туго? — сорвалось у меня. — Все такие серьёзные, будто жизнь кончилась. А она, между прочим, только началась. И в ней есть место и для хорошего стейка, и для крепкого напитка, и чтобы посмеяться иногда, чёрт возьми!

Я сказал это с привычной барной горячностью, с той самой ухмылкой, что обычно разряжала обстановку. Кожевник встал. Медленно. Его фигура, невысокая, но широкая, вдруг показалась очень массивной. — Смеяться? — прошипел он. — Над чем смеяться? Над тем, что зима будет голодной? Над тем, что из леса могут прийти тролли? Над тем, что в прошлом месяце сына соседа унесла гарпия? Ты, пришлый, с твоей дьявольской болтовнёй и пустыми глазами… Ты не смешной. Ты опасный. Потому что тебе здесь нечего терять. А у нас — есть. Убирайся. Пока цел.

Он не закричал. Он сказал это тихо, но с такой леденящей убеждённостью, что у меня по спине пробежали мурашки. Это была не угроза. Это был приговор.

Я молча поднял свою сумку с «мусором», взвалил на плечо. Смотрел на этого человека, на его заскорузлые, трудолюбивые руки, на его мир, который он так яростно защищал от всего странного и непонятного. И понял, что мои шутки, моя ирония, весь мой привычный арсенал — здесь бесполезен. Хуже того — он враждебен.

— Как скажешь, — тихо бросил я и развернулся.

Я шёл по грязной улице, и чувство одиночества накрывало с головой. Оно было тяжелее любой сумки. Раньше я был своим в любой компании, в любом баре. Я умел найти подход. А здесь… здесь я был инопланетянином. Не просто из другого мира. Из другой вселенной, где проблемы решаются коктейлем и шуткой, а не упорным трудом и страхом за свою крышу над головой.

Я вышел за частокол, не оглядываясь. Цивилизация меня отвергла. Оставался только лес. И тихий, холодный гнев, который начинал согревать изнутри.

«Ладно, — подумал я, глядя на темнеющие между деревьями сумерки. — Не приняли за своего? Значит, буду чужим. Но уж точно не беззащитным.»

Глава 4: Первая встреча с Тьмой (она была вежливее эльфов)

Ночь в лесу без огня — это не романтика. Это пытка. Холод пробирался сквозь все слои тряпья, впивался в кости. Каждый шорох в темноте заставлял вздрагивать и хвататься за копьё. Я сидел, прислонившись к огромному валуну, обхватив колени, и пытался не думать о том, что мясо в сумке протухло окончательно, а вода в бурдюке, снятом с одного из кобольдов, имеет странный привкус тины.

В голове крутился диалог с кожевником. Каждое слово, каждый взгляд. «Дьявольская болтовня». «Пустые глаза». «Опасный». Что во мне было такого опасного? Желание пошутить? Нежелание принимать всё это за чистую монету? Или просто то, что мне было нечего терять? Он был прав в этом. Моя жизнь осталась там, в том баре, за тем люком. Здесь у меня не было ни кола, ни двора. Только я сам. И это «я» явно не вписывалось в местные расклады.

Злость, которую я таил с момента падения, медленно перерастала в нечто другое. В холодное, гнетущее отчаяние. Я не был героем. Я был барменом, заброшенным в сказку, где все правила были против него. Даже гайдов не было. Только инстинкты, которые здесь работали с перебоями.

Где-то совсем рядом завыл волк. Не один — стая. Звук, полный голода и намерений, прорезал ночную тишину. Я вжался в камень, затаив дыхание. Сердце заколотилось так, что я слышал его в висках. Они приближались. Я видел мелькающие в темноте между деревьями тени, слышал тяжёлое дыхание.

«Вот и всё, Илюха. Съедят волки. Не в драке с демоном, не в героическом бою. Просто съедят, как падаль. Не по гайду даже дохнуть.»

Инстинкт самосохранения заставил меня подняться. Я не побежал — бежать было бесполезно. Я попятился, спотыкаясь о корни, держа копьё дрожащими руками. Тени становились чётче. Я уже различал горящие в темноте точки глаз. Их было много.

Спиной я наткнулся на что-то твёрдое и холодное. Оглянулся. Каменная глыба, поросшая мхом и лианами. Нет, не глыба — что-то рукотворное. Огромный, опрокинутый набок каменный блок с потускневшими, стёршимися от времени резными узорами. Алтарь? Пьедестал? Неважно. Это был тупик.

Волки вышли на небольшую поляну передо мной. Крупные, лохматые, с оскаленными пастями. Они не спешили. Оценивали. Чуяли страх. Я был загнан в угол. Буквально.

И тут что-то во мне надломилось. Не страх. Не паника. А та самая злость, что копилась всё это время. На эльфов. На кожевника. На волков. На этот дурацкий лес, на это небо, на всю эту нелепую, неудобную, смертельно серьёзную реальность.

Я вскинул голову и закричал. Не от страха. От ярости. — НУ ДАВАЙТЕ ЖЕ! ЧЕГО ВЫ ЖДЁТЕ?! — рёв вырвался из горла, хриплый, раздирающий. — ИЛИ ВАМ ИНСТРУКЦИЮ ПРОЧЕСТЬ?! ПОДОЙТИ, ОБЛЕЗИТЬ, РАЗОРВАТЬ! ВСЁ ПО ПЛАКАТУ «КАК СЪЕСТЬ ГЛУПОГО ПОПАДАНЦА ЗА ПЯТЬ ШАГОВ»! ТАК ВОТ ЖЕ ОН Я! ДЕРЖИТЕ! НУ ПОМОГИТЕ ЖЕ КТО-НИБУДЬ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!

Последняя фраза сорвалась уже не в ярости, а в отчаянии. Крик одинокого, загнанного зверя, который уже не верит в спасение, но всё ещё протестует против несправедливости всего мироздания.

И… случилось странное.

Волки, уже приготовившиеся к прыжку, вдруг замерли. Уши прижались, хвосты поджались. Они заскулили, отступили на шаг, потом ещё. И, рыча, но уже без прежней уверенности, развернулись и скрылись в чаще. Не побежали — именно отступили. Как будто чего-то испугались. Не меня.

Тишина, наступившая после их ухода, была ещё страшнее. Она была густой, тяжёлой, наполненной чем-то незримым. Воздух стал плотнее, холоднее. И каменный алтарь за моей спиной…