Император Пограничья 24 - Евгений И. Астахов
Аэросъёмка с дронов гарнизона, которую Перкинс организовал к середине ночи, зафиксировала картину, заставившую операторов в штабе замолчать. Бездушные вокруг кратера перемещались организованно. Патрули по четыре-пять Трухляков двигались концентрическими кругами на расстоянии трёхсот метров от эпицентра. Дозорные группы, в каждой из которых присутствовала Стрига, занимали позиции на холимстых высотах. Фланговые отряды, построенные клиньями по десять-двенадцать особей, выдвигались к окраинам мёртвой зоны и возвращались, словно проверяя границы и отмечая слабые точки периметра.
Стая так себя не ведёт. Перед дронами разворачивалась настоящая армия с командованием. Абсолют управлял ордой так, как полководец управляет войском, и это меняло тактику обороны целиком, потому что противник, способный на маневр, фланговый обход и засаду, требовал совершенно иного подхода, чем безмозглая жрущая всё на своём пути масса, прущая напролом.
Над воронкой стоял чёрный туман. Живая некроэнергетическая аура, непроницаемая для магического восприятия и оптических приборов, скрывала Хлада от наблюдения. К концу первых суток вокруг кратера собралась армия в несколько тысяч единиц. К исходу третьих, по самым скромным расчётам штабных аналитиков, их будут десятки тысяч.
* * *
Наутро я завтракал в общем зале поместья Хранительницы, которое за прошедшие сутки окончательно превратилось в генеральный штаб. Вдоль стен стояли раскладные столы с картами, раскатанными поверх столиков, где прежде громоздились фарфоровые вазы и стопки книг. Караульные у дверей сменились усиленным патрулём из четырёх бойцов гарнизона.
За длинным дубовым столом сидели мои гвардейцы, Василиса и Сигурд. Кронпринц молча пил кофе, время от времени проверяя магофон. Гвардейцы ели сосредоточенно и быстро, как едят профессиональные солдаты перед операцией. Василиса ковыряла вилкой яичницу и выглядела невыспавшейся, под глазами её залегли тени.
Я в очередной раз достал магофон. Ярослава вчера ночью прислала фотографию, которую я посмотрел уже раз десять.
Михаил спал на руках у матери. Круглое лицо, маленький нос, тёмные крошечные ресницы, сомкнутые полумесяцами и яростно сжатые кулачки. На сморщенном лице такое возмущение, словно его заставили пить рыбий жир. Ярослава смотрела не в камеру, а на сына. Сгиб руки придерживал голову младенца. Обычная домашняя себяшка, снятая ею на магофон, без постановки и освещения, но от этой простоты она казалась только роднее, и расстояние до Угрюма ощущалось лишь острее.
Стефан Пожарский прошёл мимо, направляясь к свободному стулу в конце стола. Худой, ссутуленный, в одежде с чужого плеча, он двигался осторожно, словно не до конца доверяя собственному телу после долгой болезни. Проходя мимо, бросил случайный взгляд на экран моего магофона. Остановился. Посмотрел молча секунду, серые глаза скользнули по фотографии, и лицо его на мгновение дрогнуло, прежде чем привычная колючая маска вернулась на место.
— Хорошо, что лицом пошёл в мать, а не в отца, — бросил Стефан и пошёл дальше.
Я удивлённо вскинул бровь, провожая его взглядом. Странное чувство шевельнулось в груди. Со мной обычно так никто не разговаривал. Ни один подчинённый, ни один союзник не позволил бы себе подобного тона. Федот, услышавший реплику, замер с чашкой у губ, и я видел, как его глаза сузились. Василиса ошарашенно вскинула голову от тарелки. Сигурд перестал жевать.
Я махнул рукой, возвращая всех к завтраку. Стефан сел в конце стола, взял тарелку и принялся есть, не обращая ни малейшего внимания на окружающих. Михаил и правда был больше похож на маму, любой посторонний подтвердил бы это, так что к содержанию замечания претензий не имелось. А от человека, который двадцать лет провёл в аркалиевых цепях, я мог стерпеть нехватку придворных манер. По крайней мере, пока этот человек не переходит невидимую, но оттого не менее реальную черту.
Пока ел, я мысленно восстанавливал вчерашний разговор с Дитрихом. Маршал фон Ланцберг позвонил первым и предложил помощь немедленно. В его подчинении после осады Бездушными находилось полтысячи рыцарей и столько же послушников, набранных со всех деревень, и сам он горел желанием ввязаться в бой.
Я отказал. Гаврилов Посад без прикрытия оставался уязвим. Оголять оборону означало пригласить любого из моих недоброжелателей проверить, насколько Угрюм беззащитен без хозяина.
Дитрих настаивал. Хотя бы небольшую группу, аргументировал маршал. Два десятка добровольцев из лучших бойцов Ордена. Я подумал и согласился, выставив одно условие: группу возглавит сам Дитрих. Мне нужен был на поле боя человек, которому я доверял. Человек, которому не пришлось бы объяснять приказ дважды и который не задал бы глупых вопросов в критический момент, а, наоборот, мог поддержать дельным советом.
Рыцари Ордена должна были прибить через портал к вечеру сегодняшнего дня.
Коршунов также докладывал вчера из Угрюма. В Содружестве пока было тихо, новость об Абсолюте ещё не расползлась по каналам Эфирнета. Я запросил срочную поставку Эссенции, а также наш главный козырь против Бездушных. Родион всё понял без уточнений и пообещал организовать отправку через портал в течение суток.
Допив кофе, я поднялся из-за стола и направился к выходу. Через полчаса начинался совет глав Бастионов, организованный Мари-Луиз, и перед ним следовало собраться с мыслями.
Глава 16
Кабинет Хранительницы выглядел иначе, чем утром. Длинный стол из тёмного дерева, ещё вчера заваленный картами и донесениями, расчистили и отполировали. На нём стояли две скрижали, плоские артефактные экраны, каждый размером с развёрнутую книгу. На каждой скрижали развернулась мозаика из лиц: головы правителей, чьи слова определяли судьбу миллионов.
Мари-Луиз сидела во главе стола, выпрямив спину, с лицом, на котором не осталось ни тени утренней усталости. Хранительница выглядела так, будто провела перед зеркалом час, хотя я знал, что последние сутки она спала от силы три. Я занял место по правую руку, так что она попадала в кадр самым краем, и расположение это было неслучайным. Каждый из присутствующих на связи должен был увидеть, что князь Угрюмский сидит рядом с хозяйкой Бастиона, а не где-то в гостевом домике.
На скрижалях покачивались двадцать с лишним лиц, и за любым из них стояла собственная политическая повестка, которая была важнее Абсолюта, пока Абсолют оставался далеко, не угрожая напрямую их собственным владениям.
Собравшихся можно было бы назвать сливками общества, если бы эти сливки не были сняты с молока, которое давно прокисло, превратившись даже не в сыр с плесенью, а в плесень на стенках давно забытого горшка. Половину этих
