Клятва Хана - Наташа Айверс
Выйдя из шатра, Ли Юн направилась к ручью вместе с женщинами. Кто шёл за водой, кто — с охапкой белья, кто — просто поговорить. Их шаги были быстрыми, руки заняты, а волосы — собранными в плотные косы, стянутые тесьмой. Некоторые бросали на неё косые взгляды: чужая, жена хана, чужеземка. Но говорили при ней свободно — уверенные, что она не понимает ни слова по-уйгурски.
Она умывалась в ледяной воде, чувствуя, как струи стекают по щекам, пробуждая тело. А сама — наблюдала. И… понимала каждое слово.
Просто не подавала виду.
Тихая и молчаливая. Она слушала: кто из женщин относится к ней с опаской, кто — с насмешкой, а кто — с доброй тревогой. Различала интонации, ловила обрывки фраз, замечала косые взгляды.
— Глядит так, словно считает, что лучше нас, — недовольным тоном пробурчала одна — пожилая, с потрескавшимися руками и обвисшими щеками.
— Чужая она, — откликнулась вторая, с завязанной на шее пёстрой тряпицей. — Император, конечно, выдал её за хана. Но любовь не купишь.
— Не пара она нашему хану, — вмешалась третья. Молодая, хмурая. — Вот вернётся Басар с отцом — и всё встанет на свои места…
Имя вспыхнуло, как искра.
Басар.
Ли Юн не поднимала глаз. Только плела косу чуть медленнее. Спокойно. Ровно. Но в уме выстраивался чёткий список: кто что сказал, кто с кем стоял, кто дружит с теми, кто предан её мужу, а кто — с теми, кто ждёт возвращения «настоящей невесты».
Она ещё не знала, кто такая Басар. Но уже чувствовала — имя это стоит запомнить.
Возвращаясь к шатру, Ли Юн замедлила шаг. Ставка проснулась окончательно.
С первого взгляда — обычная кочевая деревня— с верблюжьими тюками, кожаными бурдюками, дымом из труб и детским смехом. Всё как в сотнях других стойбищ по степи. О том, что это центр Каганата, говорили только высокие штандарты с волчьими хвостами — тудун байрак, знамена власти Кагана, — у его шатра, да двойной ряд стражи у главного круга и изредка прилетавшие отголоски разговоров на десятках языков — согдийском, тохарском, персидском, китайском.
За этой кажущейся простотой скрывалась мощь. В ставке Уйгурского каганата присутствовали послы из Ташкента, с юга Ганьсу, из Бухары и Хорасана. А по вечерам у очагов обсуждались не просто цены на соль и шкуры, но и границы, союзы, договорные браки и зимние переходы. Здесь принимались решения, от которых зависели судьбы кланов.
Вон тот юноша, ловко подбрасывающий и ловящий копьё в прыжке, — племянник согдийского купца, поставляющего лошадей ко двору Кагана. Улыбчивый, ловкий — и слишком разговорчивый у очага. Его стоит послушать ещё. А тот, что чинит сбрую у входа в юрту, — сын данника из Кучара. Того самого, чей отец пытался получить протекцию у уйгуров в споре за воду. Скромный, молчаливый, но всегда рядом, когда говорят важные люди.
Каждый человек в ставке был частью общего дела. И если знать, кто чей родственник, кто с кем связан, — можно было понять гораздо больше, чем из официальных речей.
«Запоминай не только лица и имена, но и связи. Люди могут лгать. Их родство — почти никогда», — сказал бы сейчас её наставник Хуань Дэ. И она запоминала.
К ней в шатёр пришла женщина по имени Ашлик — жена Кюль-Барыса, который является главным советником Великого Элетмиша Бильге-Кагана. Невысокая, хрупкая на вид, с открытым лицом и красивой улыбкой. Она не уставала говорить. Болтала, пока ловкими пальцами разделяла густые чёрные волосы принцессы на тонкие пряди, заплетала их в тугие косы и скручивала в узел на затылке. Потом показала, как правильно завязывать уйгурский йаглык — треугольный головной платок из плотной ткани.
— Сначала — плотно прижать ко лбу, спрятав под него волосы. Потом — завязать концы на затылке крест-накрест. А дальше — обернуть их вокруг головы, спрятав узел под складки, — спокойным голосом объясняла она. — Йаглык должен сидеть крепко, не спадать даже в седле, и защищать от ветра, солнца и чужих взглядов. Йаглык — твоя броня, а не просто украшение.
Ли Юн кивнула, запоминая новое слово. Йаглык — головной платок. Броня от ветра. Она почти шептала это про себя: «Йаглык… броня… йаглык…»
Ашлик тем временем вытащила из плетёной корзинки узкий ремешок.
— Бу — бэлик, пояс. Наши женщины любят туго стягивать талию. Красиво, когда форма — как у кувшина. Мужчинам нравится. Особенно молодым. — Она хихикнула. — А ты у нас как раз такая. Как спелый гранат по осени — сочный, сладкий.
В представлении Ли Юн гранаты были символом тайны. Это совпадение улыбнуло её.
— Ты, Ли Юн, — чырайым, что означает «красавица» на нашем языке, — продолжила Ашлик. — Я буду так звать тебя. А ты — меня «Ашлик-апа» — тётушкой Ашлик, как и все.
— Вот так, кызым, — произнесла Ашлик, поправив край йаглыка, а затем тепло улыбнулась. — Ну вот. Теперь ты настоящая хатын. Хатын — не просто жена хана. Это женщина с достоинством. Как ты, чырайым. И не скажешь, что из Поднебесной. Только румянец на щеках да кожа, как молоко с мёдом. Наши за лето обветриваются, а ты вся нежная.
Её «кызым» — дочка — будто согрело внутри. Ашлик коснулась щеки Ли Юн тыльной стороной ладони — осторожно, по-матерински.
— Кожа у тебя как персик, волосы — как шёлк. Знаешь, мужья такое любят. Особенно те, кто с войн возвращается: перебирают косы, как ожерелье. Мой, бывало, прямо за платок тянет — Открой, мол, хочу глядеть.
— Уж поверь, хан твой не слепой. Всё у тебя наладится, — подмигнула она с прищуром. — С такой красотой да с умом…
Ли Юн слегка улыбнулась. Тихо, благодарно. Возможно, Ашлик действительно хотела ей помочь. Возможно — просто жалела. Но слова её были тёплыми, а руки — добрыми.
— Вот, держи. Попробуй эту. Мои дочки носят — не натирает, — говорила Ашлик, протягивая полоску тёплой замши. — Это грудная повязка. Наши делают из мягкой кожи. А то, что шьют у вас в Поднебесной из жёсткой
